И тем не менее я по-прежнему считаю, что с манерой быть намеренно неискренними англичане дурачатся и перегибают палку, затрудняя жизнь самим же себе. Впрочем, понять их тоже можно: во-первых, холодная невозмутимость — их бренд, а во-вторых, если всё вроде бы работает, то с чего бы это менять?
Однако, боже, какие же смешные англичане бывают, когда замечают, что их же тактикой пользуются другие народы. Вот почитайте молодого Ишервуда (все тот же Прощай, Берлин) о том, как его возмущает столкновение в Берлине 1930-х с фальшивой, по его мнению, услужливостью немецко-еврейского коммерсанта по имени Бернхард.
Ишервуд был Бернхарду просто интересен — как молодой парень из хорошей семьи, приехавший из великой страны, — и тот время от времени звал его к себе в гости пообщаться. Бернхард Ишервуда ни разу не кинул и не вплел ни в какие ненужные истории — напротив, угощал его и приглашал на тусовки, помогая тому находить новых клиентов для репетиторства.
И что же думает о нём сам Ишервуд? Обвиняет его в неискренности! А как это ещё назвать, если не хуцпой?! Особенно учитывая, что сами англичане редко бывают столь же щедры в своей фальшивой учтивости и гостеприимности. Когда я читал книгу, этот эпизод сильно резанул мне глаз.
В начале этой зимы я много общался с Бернгардом. Не могу сказать, что я хорошо узнал его за вечера, проведенные вместе. Он все так же оставался для меня тайной за семью печатями – вялое, изможденное лицо в затененном электрическом свете, благородный голос, мягкий юмор. Вот он, к примеру, описывает завтрак со своими друзьями, правоверными евреями. «Сегодня, – сказал им Бернгард, – мы завтракаем на природе. Чудесно, не правда ли? Какая теплынь для этого времени года! И ваш сад так прелестен».
Вдруг он увидел, что хозяева смотрят на него с неприязнью, и с ужасом вспомнил, что сегодня праздник кущей.
Я засмеялся. История показалась мне забавной. Бернгард очень хорошо рассказывал. Но я все время ощущал какую-то досаду. Почему он относится ко мне как к ребенку? – думал я. – Он ко всем нам относится как к детям: к своему дяде и к тетке, к Наталье и ко мне. Он забавляет нас историями. Он располагает к себе, он очаровывает. Но его жесты, когда он предлагает мне стакан вина или сигарету, выдают высокомерие, вызывающее смирение Востока. Он не намерен поверять мне свои чувства, мысли и презирает меня, потому что я не знаю их. Он никогда не расскажет о себе или о том, что для него важно. И потому, что я не такой, как он, потому, что я его полная противоположность и охотно поделился бы своими мыслями и чувствами с сорока миллионами человек, если бы они этого захотели, я и восхищаюсь Бернгардом и одновременно недолюбливаю его.
.