"Девяносто третий год" я дочитал в электричке из Ростова в Москву, наблюдая шквал гневных комментариев от потревоженных моими путевыми записками державников.

Гюго показывает, как Франция разделилась на две непримиримые силы, вступившие в гражданскую войну: республиканцы, выступавшие за свободу, равенство и братство, и роялисты, стремившиеся сохранить старый порядок. Республиканцами были городские ремесленники, рабочие, мелкие торговцы, интеллигенция и образованные буржуа. Роялисты четко делились на два слоя – крестьяне, зависимые от угнетавшей их власти, и сама эта власть – феодальная аристократия, которая стремилась к сохранению статуса.

Крестьяне Вандеи воевали за короля не как за политическую идею – язык идей был им чужд. Король был частью их мифа – ежедневной Вселенной тяжкого труда, страданий и подчинения. Другой частью был сеньор – господин, по праву и логике этого мифа принуждающий их к работе на себя, то карающий, то милующий, живущий за их счёт в роскоши, но защищаемый законом и смертной казнью за непослушание. Этот мир был жесток, но понятен, его насилие – узаконено и привычно. Они роптали, но не пытались изменить свой мир, и не пытались изменить его миф даже в своих мыслях. Единственная акция протеста, доступная им в рамках этого мифа – жалоба сеньору.

Республиканцы взорвали миф крестьян Вандеи, но миф республики был для крестьян так же чужд, как и язык идей. Он разрушал их патерналистские созависимые отношения с властью, предлагая взамен незнакомые "равенство" и "свободу". Он предлагал им бунт как коллективное непослушание "Суровому Отцу" – одновременно Богу, королю и сеньору, что было неподъемным вызовом для консервативной психологии подчинения, которая передавалась из поколения в поколение. Республиканская идея политической свободы для крестьянина выглядела жульническим предложением променять на неё самое дорогое – стабильность и предсказуемость завтрашнего аграрного дня, главной точкой опоры которого был их сеньор.

А для республиканцев-горожан терпеть паразитарную аристократию терпеть было уже невозможно. Поэтому невозможно было и примирить эти две силы. Оставалась только гражданская война. Которая и шла беспредельно жестоко, вплоть до "пленных не берём".

Как это похоже на вечный спор между русскими державниками и республиканцами, которых я ради ясности называю русью. Тронь какого-нибудь Грозного или Сталина, и глаза русского державника застилает праведный гнев. Он не в курсе, что ненависть к деспотизму, тем более "родному" – домашнему, рождается из сострадания к замученным этим деспотизмом соотечественникам, а не за деньги иностранных разведок.

Державник спит и видит сон-миф, в котором его Царь-Отец обеспечивает величие державы. Он суров, но справедлив, и если будешь помогать ему ("приводить к порядку", т.е. подавлять своих соотечественников), он тебя полюбит и возможно наградит.

Разговаривать со спящими не о чем, они слышат и отвечают на языке своего сна. Их логика выключена. Им не объяснишь понятие свободы, для них есть только воля их Отца, которому надо услужить любой ценой в надежде на его любовь.

Однако Гюго в финале романа показал, что может примирить даже непримиримых: базовая человеческая этика и договор. Дети – святое. Лежачего не бьют. Дам, чтобы ты дал. Сделаю, чтобы ты сделал. До этой границы – моё, за ней – твоё.

И это простой рецепт политического единства для всех времен и народов, в том числе для России. На этом и основана наша ДАО Русь, в которой удаётся мирить даже державников с либералами, пока все они соблюдают принцип ВФР – "свобода каждого кончается там, где начинается свобода другого".

Ты державник, за величие ценой насилия? Твоё право. Я против, и это моё право. Мой канал – моя территория. Твой – твоя. Но если наш общий дом загорится, мы должны тушить его вместе, чтобы он не сгорел. А сейчас давай просто соблюдать границы, как соседи. До забора – моё, за ним – твоё. Не нравится то, что за забором? Проходим мимо.

Ну а тех, кто лезет через чужие заборы, остается только выдворять обратно.