Он усмехнулся, и в этой усмешке слышалась горечь. Архив провёл рукой по лицу, и пальцы его оставили на коже влажные следы и он даже не понял, было ли это от пота или от того, что его тело снова начинало плавиться, терять форму под напором эмоций. Он ненавидел это чувство: быть между, вещью, которая умеет чувствовать, но не умеет быть настоящей; быть ни тем и ни другим.
— Я не завидую вам, Вельт, — сказал он, и голос его стал твёрже, почти спокойным. — Я никогда не завидовал, потому что я знаю, чего Вам стоило это всё. Знаю, сколько ночей вы не спали, думая о тех, кого потеряли, как Вы проклинали себя за каждое решение, которое принимали. И знаете что? Это не делает вас героем. Это делает вас жалким и ничтожным человеком, что пытается жить в своих фантазиях, но не выходит.
Он сделал шаг назад, и его нога скользнула по полу. Архив чувствовал, как его тело начинает затвердевать, возвращая себе привычную структуру, и этот процесс был почти облегчением, будто он снова становился собой, мог контролировать себя, но внутри, глубоко внутри, всё ещё бурлило то самое чувство, которое он так ненавидел, — чувство собственной неполноценности, фальши и ненужности.
— Так что да, — сказал он, и голос его снова стал холодным, почти безразличным. — Можете называть меня ничтожеством, думать, что я бездушная вещь, которая не заслуживает вашего сочувствия или уважения. Мне всё равно, но не смейте говорить мне о том, что я не чувствую и не ощущаю, потому что вы не знаете, что такое быть мной. Вы не знаете, каково это: вечно терзать себя сомнениями о том, кем Вы являетесь в этом мире, и не знать, кем Вы были на самом деле. Вы не знаете, каково это — носить в себе чужие воспоминания, чувства, ошибки. Вы не знаете, каково это — знать, что вы никогда не будете настоящим, а лишь тем, что забирает чью-то идентичность, пытаясь ей подражать для забавы публики.
Он замолчал, тяжело дыша, и в тишине бара было слышно только его дыхание и тиканье старых часов где-то на стене. Архив чувствовал, как внутри него всё затихает. Скорее, не потому что он успокоился, а потому что его тело, наконец, стабилизировалось, приняло ту самую твёрдую форму, которая была ему так нужна, чтобы чувствовать себя в безопасности. Он смотрел на Вельта, и в его взгляде не было ни гнева, ни презрения, а лишь усталость.
Но за этой усталостью скрывалось что-то ещё. Что-то, что Архив не хотел признавать даже самому себе. Сомнение. Где-то глубоко, в самой сердцевине его существа, закопался маленький червячок, который шептал ему, что, возможно, Вельт был прав, что он действительно был ничтожеством, что все его попытки казаться сильным, независимым, опасным — это просто показуха, за которой прячется испуганное, потерянное создание, которое даже не знает, кто оно на самом деле. И эта мысль была правдой — той самой правдой, которую Архив так долго пытался похоронить под слоями гнева и презрения.
Он развернулся, и в его движении было что-то — слишком резкое, выверенное, чтобы быть естественным. Архив направился к выходу, но перед самой дверью остановился, не оборачиваясь. Его плечи были напряжены, а кулаки сжаты так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя на коже полумесяцы красных следов. Он чувствовал, как его тело пульсирует в такт сердцебиению, наверное, а у него вообще было сердце? А эта пульсация была ли вообще единственным напоминанием о том, что он всё ещё жив? Что он всё ещё чувствует? Что он всё ещё есть?