Vita tamquam ars

Интересный неоконервативный поворот -- переосмысление иконы. Такая своеобразная попытке понять, почему древний образ продолжает действовать на зрителя. Современные российские авторы заимствуют у иконы её визуальную азбуку. Это легко узнаваемые формы: обратная перспектива, плоскостность, симметрия, золотой фон, условный цвет, нимб, центрированная фигура.

Икона долго воспринималась либо как предмет религиозного почитания, либо как музейный памятник древнерусской живописи.

Современный художник возвращает её в настоящее, не лишая сакрального напряжения.

Есть такой проект «После иконы». Там работы большого количества авторов: Натальи Прониной, Александра Голышева, Екатерины Ковальчук, Елизаветы Червяковой, Виолетты Савко, Софьи Друговской и других.

Любопытно, что русский авангард начала XX века уже вступал в диалог с иконой. Т.е. по сути, это продолжение Петрова-Водкина, а не только икон как жанра. Такое пространство, где традиционный образ проверяют на прочность современным опытом.

«Чисто немецкая история»

Разочарование в разочаровании или попытка клинического анализа в искусстве.

Neue Sachlichkeit — «Новая вещественность» — возникла в Веймарской республике 1920-х. После Первой мировой войны, революции, инфляции, политического неспокойствия и первого в новейшей истории опыта массовой гибели людей на войне романтизм явно завял.

Экспрессионизм позволял художнику кричать, искажать форму, превращать цвет в нервный импульс. Теперь ничего более громкого, чем реальность придумать нельзя.

Название движения связано с выставкой 1925 года в Мангейме, организованной Густавом Хартлаубом. Художник не морализирует, не объясняет зрителю, кто прав и кто виноват, не предлагает утешительного вывода. Он показывает пессимизм настолько точно, что от него невозможно отвести взгляд.

В картинах Отто Дикса ветераны войны появляются не как герои национальной легенды, а как искалеченные люди, которых общество одновременно видит и предпочитает не замечать.

Георг Гросс поступал еще жестче. Чиновники, генералы, предприниматели, священники и обыватели часто выглядят почти карикатурно, но эта гротескность не облегчает восприятие. Она показывает, насколько социальные роли могут поглотить человека.

Да, в каком-то смысле это ходульное искусство, но сегодня оно всё актуальнее.

Мы живём среди образов, которые пытаются сделать социальную реальность более гладкой, но с этой ролью не справляются.

«Новая вещественность» лишает нас макияжа, в общем возвращаясь к настоящему искусству.

Мозаики в публичных местах, особенно в транспортных узлах – британское увлечение.

Есть такой шотландско-итальянский скульптор Эдуардо Паолоцци, главный послевоенный модернист. Одна из его работ касается Tottenham Court Road.

Заказ на оформление станции он получил в 1979 году, а работа была завершена в 1986-м. Общая площадь стеклянных мозаик — около 950 квадратных метров. Это настоящая визуальная среда и ландшафт, внутри которого движется пассажир.

Особенность ансамбля, и это яркое отличие от советских «герметичных» мозаик — отсутствие одного сюжета. Достигается своеобразный кинематографический эффект. Примерно то, что должен чувствовать посетитель метро.

Понятно, что, как и в России, при реконструкции часть работ теряется. Однако вместо полного уничтожения большинство работ сохранили, очистили и отреставрировали. Около 95% ансамбля осталось на станции. Крупное панно Church Window сняли со старой стены единым блоком, опустили через лифтовую шахту на уровень платформ и установили в новом месте. Часть фрагментов передали Edinburgh College of Art.

Пройдемся еще раз по мозаикам.

Начнем с советских мозаик, которые исторически лежат ближе и посмотреть их проще. В общем, это доступное и понятное монументальное искусство. Такая совместная работа художников, архитекторов и мастеров, встроенная в повседневную среду городов.

Дорогая работа, порой штучные материалы (да еще и привозимые издалека) и требования к капитальному ремонту зданий.

Понятно, что любое такое панно не случайно и это универсальный язык. В нашем случае повествующий о труде, науке, космосе, спорте, дружбе народов, будущем и «рекомендуемой» повседневной жизни. Визуальные документы позднесоветской культуры и массовой пропаганды. Поскольку сам размер панно велик, но и ракурс наблюдения таков, что детали видно плохо, через мозаику гораздо удобнее наблюдать идеологию.
 
Наглядный пример — мозаики в подземных переходах Ростова-на-Дону. Тут настоящая городская галерея 1970–1980-х годов. Тут вам и «Тихий Дон» и неизбежный космос. От плуга до звезд через алые полотна.

Конечно, имеет смысл это сохранить в качестве исторического наследия.

Вышел как живой!

Неплохое упражнение в междисциплинарных исследованиях о Вермеере: «Delftly Done: Vermeer’s Afterlives» Рут Бернард Йизелл.

Загадочность тихого голландца подвергается с легкой руки автора серьезной критике. В частности, Йизелл на примерах демонстрирует, что сам образ Вермеера, которым мы сегодня оперируем, — результат длинной историографической работы. Т.е. это искусственный конструкт. Два века критики, музейной политики, переатрибуций, определение фальшивых «вермееров» (а всё, что не фальшивое, стало быть, настоящее).

Дальше стадами идут визуальные и смысловые интерпретации.

В общем, никаких «подлинных художников» по мнению Йизелл никогда не было, мы их знаем по мифологии вокруг имени.

Стартовая точка книги: «спасение» Вермеера во второй половине XIX века усилиями Теофиля Торэ. Очень интересно и поучительно на будущее: как картины возвращались под именем мастера, какие полотна включали или исключали из корпуса, как отсутствие биографической фактуры заставляло критиков заполнять «пробелы».

Характерно, что искусствовед такую книгу бы никогда не написал. Йизелл — литературный критик, глубоко знакомый с историей искусства, и это позволяет ей свободно двигаться между периодами, архивами, каталогами, теоретическими текстами, романами и фильмами.

В общем, это реальный ученый, пишущий не про психологию, а про то, кто и как составлял каталоги, какие музеи определяли показ работ, какие выставки превращали отдельные полотна в «шедевры».

Книга написана прозрачным языком, без лишней академической тяжеловесности, при этом выдерживает аналитический тон.

Интересующимся темой – рекомендую.

В 1970-е пальма первенства перешла к технически более изощренным японским живописцам и иллюстраторам.

Вот, например, один из патриархов space art Сюсэй Нагаока.

Уже совершенно узнаваемый ретро-стиль.

Он стал известен в 1970–1980-е годы как автор обложек для Electric Light Orchestra, Earth, Wind & Fire, Deep Purple, Kitaro, Jefferson Starship и других исполнителей.

Стиль легко узнать по насыщенным цветам, детальной аэрографической технике, грандиозным перспективам и сочетанию футуризма с мифологическими или символическими мотивами.

Тут уже не гуманизм, а настоящий ретрофутуризм в собственных мирах. «Фантастика» в художественном обрамлении.

В некотором смысле последователем и еще большим «гуманизатором» космической темы был немецкий иллюстратор Клаус Бюргле.

Любопытный пример того, как можно обобщить холодные иллюстрации звезд и «новые города».

У Рюдо акцент был на астрономической достоверности и «возможном виде» планет и Луны, то есть на научно окрашенной космической живописи. У Бюргле акцент смещён к фантастике, журнальной иллюстрации и образам будущего, а не к астрономической реконструкции.

Умер, кстати, в 2015 году, прожив долгую и творчески насыщенную жизнь.