Он - "крестьянский сын", который однажды рискнул отнести в редакцию газеты "Мирок" свою "Берёзу", подписавшись для подстраховки именем "Аристонъ" - которое, как и другие псевдонимы, после успеха публикации больше не использовал.
Его призвали в армию в 1916 г., и благодаря хлопотам друзей оказался он в Царскосельском военно-санитарном поезде, где "младые царевны" с "ласковыми сердцами" уже два года протягивали раненым "царственные руки" сестёр милосердия, а наравне с ними несла службу и Императрица Александра Фёдорова. Он даже посвятил ей цикл стихов. Впрочем, после революции его убрал; тогда уже "купцы и знать сгоняли на фронт умирать".
"Не как партийный, а как поэт", он после "февральского ветерка" ежедневно трудится в эсеровской редакции "Дела народа", где меняет в своих стихах идиллические картины природы на куда более актуальные бунтарские мотивы. Он же всего через год заявит: "Я - большевик" - и переедет вослед уже за новым правительством в Москву, где вскоре на пике славы с другими имажинистами распишет стены Страстного монастыря похабными четверостишиями.
Он, оставив "стеречь голубую Русь" "старый клен на одной ноге", вступает в интернациональный брак и уезжает за границу, откуда пишет Мариенгофу: "Кроме русского, никакого другого не признаю и держу себя так, что ежели кому-нибудь любопытно со мной поговорить, то пусть учится по-русски". Но беда в том, что там он - не известный поэт. И когда наконец одажды видит свою физиономию в газете, а потом читает подпись - "Сергей Есенин, русский мужик, муж знаменитой, несравненной, очаровательной танцовщицы Айседоры Дункан, бессмертный талант которой...", то рвёт её в клочья - и идёт пить. "Очень уж мне назад, домой, хочется".
Закончит он свой дальний вояж по западным странам запиской: "Милая Изадора / я не могу больше / хочу домой". Но разочаровывается и увидев по возвращению совсем не тот "мужицкий рай" из выдуманной им Инонии. Снова пьёт - много пьёт - и дебоширит: за три года семь уголовных дел, протоколы о хулиганстве никто и не считает. Отныне он - "не крестьянский поэт и не имажинист", а "просто поэт", и более не ищет "этой глупой шумливой славы".
Не ощущает он уже и эйфории первых революционных лет, но чувствует себя глубоко обманутым, понимая, что в первую очередь обманулся сам. Их обоюдные попытки с советской властью пройти хоть какой-то путь вместе к 1925 закончились окончательно. Он регулярно попадает в психиатрическую больницу - возможно, нарочито, ведь в их стенах земляк профессор Ганнушкин оберегает его от допросов, то и дело не пуская к "пациенту" следователей. И в их же стенах всего за три недели последнего там пребывания он создал цикл из шести мини-шедевров: “Клен ты мой опавший…”, “Какая ночь! Я не могу…”, “Не гляди на меня с упреком…”, “Ты меня не любишь, не жалеешь…”, “Может, поздно, может, слишком рано…”, “Кто я? Что я? Только лишь мечтатель…”
От вездесущей слежки он регулярно сбегает. Последний раз - в Ленинград, нарушив очередную подписку о невыезде из столицы. Оказывается в том самом номере, где уже как-то замерзал одну ночь с Айседорой в позапрошлой жизни, попросившись в итоге в другой. В этот раз другого не будет. "Успокойся, смертный, и не требуй правды той, что не нужна тебе". О последних днях его жизни нам неизвестно ничего, кроме противоречащих друг другу официальных версий и ещё больше запутывающих мемуаров.
***
Ехали мы от Тихорецкой на Пятигорск, вдруг слышим крики, выглядываем в окно, и что же? Видим, за паровозом что есть силы скачет маленький жеребенок. Так скачет, что нам сразу стало ясно, что он почему-то вздумал обогнать его. Бежал он очень долго, но под конец стал уставать, и на какой-то станции его поймали. Эпизод для кого-нибудь незначительный, а для меня он говорит очень много... этот маленький жеребенок был для меня наглядным дорогим вымирающим образом деревни.
Интересно, казалось ли ему уже тогда, что проигравший гонку жеребёнок - образ не только деревни, Руси, чьё время уходило, но и его самого. "Милый, милый, смешной дуралей, ну куда он, куда он гонится?…"
Есенину 130.