Когда приходится говорить о стихах Егора Завадского, первым делом на поверхность дискурса всплывает такое понятие, как поэтика жестокости. Перед нами художественный мир, который подчас можно сопоставить с шаламовскими описаниями катастрофических условий, нарочитое спокойствие при описании которых лишь будоражит ещё больше. Отчасти это можно сравнить с принципом, по которому работает балабановский «Груз-200»: жестокость, которая на поверку оказывается продиктована человеколюбием (или — как в данном случае — жизнелюбием). Окружающая действительность дана твёрдо, жёстко. Она будто бьёт под дых. И когда мы натыкаемся в книге на определение творческого направления раушкор, то мы не можем не принять этого в расчёт. Раушкор определяется как направление лирики, формирующейся в изменённых состояниях сознания — психозах, под влиянием стресса, психоактивных препаратов или травматических переживаний (в отличие от сюрреализма, не имитирует иррациональность, а непосредственно фиксирует патологические процессы мышления).
В этой связи я бы говорил не о том, что окружающий мир воспринимается здесь в каком-то психонаркотическом тумане. Перед нами даже не сомнамбулическое состояние: наоборот, художественная реальность, предстающая перед нами в поэтике жестокости, воспринимается настолько отрезвляюще, что выбивает нас из колеи. Именно этот вывод из привычного состояния формирует экстремальность переживания: здесь и сейчас, во всей необъятности. Реальность будоражит нас тем, какова она на самом деле, повергает нас — по формалистам — в состояние деавтоматизации.

— Я жил не раз, и жить снова не стану,
покуда жив! — говорил, препираясь, поэт, —
Нет, не вернусь! Я каюсь, я каюсь, я каюсь,
но вместо слов только гусениц танковых след.

Потому и фотографии, размещенные в книге, резонируют с поэтикой текстов: нам передали момент, выхваченный из реальности, неповторимый и неподдельный. Даже рутинное событие, пойманное таким образом, вступает на поле деавтоматизации.
В связи с этим примечательно и название книжки: «Бутлег 9/04/26».

Бутлег (англ. bootleg) — это аудио- или видеозапись концертов, репетиций или неизданных треков, которая создается и распространяется без официального разрешения правообладателей или самих исполнителей.

Так же, как неповторим момент концерта, оставшийся как память в виде записи, так в виде книги автор оставил набор переживаний, радикализировав различными способами (включая название) принцип неповторимости. Фактически, перед нами попытка остновить мгновение, трагедийность которой заключается в том, что она заведомо обречена на провал.

Отдельного анализа заслуживает визуальная составляющая данного издания, поскольку перед нами синтез нескольких видов искусств: визуального и словесного. Обозначенная выше связь нуждается в рассмотрении через призму диалога. Кроме текста и фото, в издании используются и коллажи, всякое-разное, в терминосфере которого я отнюдь не силён. Прелесть заключается в том, что перед нами диалогическое взаимодействие не только лишь способов выражения художественного: нам представлен результат диалога художественных сознаний дизайнера книги и автора материалов. Побочный диалог, разворачивающийся за кулисами, задаёт структуру происходящему на авансцене: бахтинский диалог с «другим» позволяет автору отчётливее явить себя.
В конце концов, по Лотману любая коммуникация — это перевод с языка моего «я» на язык твоего «ты».

В концепции семиосферы Лотман рассматривал «зеркало» как культурный механизм. Отражаясь в культуре (или в тексте), сознание адресата считывает информацию, но сам текст при этом меняет восприятие смотрящего, стирая границу между реальностью и вымыслом.

В итоге, являясь фактом преобразования окружающей действительности в художественный знак, выход этого издания как деятельностный акт преобразует, в свою очередь, и саму окружающую действительность.