Обработанный (рабочий):

Наконец, она вытянула себя на берег. Хвост лежал неподвижно в грязи, наполовину ещё в воде, наполовину на суше. Она уткнулась лицом на прошлогодние листья, которые пахли трелью и холодом. Она лежала и чувствовала, как река Кырья все еще пытается лизнуть ее плавник, зазывая обратно. Но пути назад не было. Последнее движение и её хвост полностью лежал на суше.
Прошло немного времени, а после, оно будто остановилось. Началось то, чего она боялась и ждала одновременно. Внутри хвоста что-то заворочалось, как будто там ожила огромная змея. Сначала наступил жар. Он был таким сильным, что казалось, будто остатки крови на её теле превратилась в кипяток.
Раздался первый хруст. Громкий, как будто ломают толстую сухую ветку в тишине. Тазовые кости раздвигались, освобождая место для чего-то нового. Хвост начал лопаться прямо по середине. Кожа рвалась с противным звуком, обнажая мясо и кости. Из глубокой раны на песок хлынула тёмная, густая кровь. Её было много для полумертвого тела и очень горячей для этой ледяной ночи.
Она закричала, но звука не было. Была только боль. Она вонзила пальцы в землю, вырывая траву вместе с корнями. Второй хруст — хвост разделился на две части. Кости внутри дробились и срастались заново, вытягиваясь в длинные тонкие лапки. Каждое движение этого процесса заставляло её содрогаться. Она чувствовала, как мышцы перекручиваются, как жилы натягиваются до предела готовые лопнуть в любую секунду.
Потом пришёл очеред шеи. Жабры, через которые она дышала на дне "Глаза", начали закрываться. Это было похоже на то, как затягивается старая рана, только очень быстро. Кожа стягивалась в тугие, жёсткие рубцы. Перепонки между пальцами сохли и исчезали, оставляя после себя лишь тонкие следы.
В какой-то момент она поняла, что умирает. Вода в лёгких закончилась, а воздуха не было. Она широко открыла рот, пытаясь поймать хоть каплю кислорода. Первых вдох был похож на удар ножом в грудь. Воздух был колючим, холодным и сухим. Он обжег горло и лёгкие изнутри. Она закашлялась, выплевывая остатки речной мути и слизи.
Челюсть ныла так, будто из неё один за другим вырывали зубы. Длинные охотничьи клыки медленно уходили обратно в десны. Когти втягивались в пальцы, оставляя после себя окрававленные кончики. Это длилось долго. Тело, которое спало полвека, сопротивлялось каждой перемене. Оно не хотело быть человеческим, оно привыкло к холодному илу и чешуе.
Когда все закончилось, она осталась лежать на боку, тяжело и часто дыша. Боль постепенно превращалась в тупую пульсацию. Она посмотрела на свои новые ноги. Они были бледными, испачканными в крови и речном мусоре. И вся она — от шеи до щиколоток — была покрыта шрамами. Это не были свежие раны, а белые, старые полосы от прошлых сотен выходов на берег. Каждое превращение оставляло на ней свой след, и её кожа напоминала карту какой-то древней, забытой войны.