Долок спустился по узкой винтовой лестнице в полуподвал. Чем ниже он спускался, тем сильнее пахло дымом, печеным луком и пригоревшей кашей. На кухне уже вовсю кипела работа. Очаг полыхал так, что по закопченным сводчатым потолками тянулись огромные тени.
Повариха Белка, как обычно, стояла возле котла. Рукава её платья были закатаны по самые локти, открывая толстые раскрасневшие руки. Она была бабой широкой, шумной и круглолицей. Белка служила в доме Гарманн чуть меньше Долока и была, пожалуй, единственной в этой "Белой Гробнице" кто не боялся его колючего взгляда и ядовитого языка.
Долок подошел к плите и взял большой медный кувшин. Часть кастрюль на крюках была начищена до блеска, а вот на больших чанах уже проступал зелёный налет. Меди в доме больше не водилось, а олово держало тепло хуже.
— Опять плечо крутит, старый хрыч? — не оборачиваясь спросила Белка. Она со всей силой мешала деревянной лопаткой густую овсянку в огромном котле. — К дождю это. Вечно у тебя кости ноют как у бродячего пса.
Долок поморщился и осторожно потер левое плечо.
— Я моложе тебя буду, Бела, — проворчал он, наливая кипяток из котла в кувшин. Вода с шумом забулькала. — У бродячего пса хоть конура из соломы сухая. А у меня под лестницей такой сквозняк, что скоро мох на ушах вырастет. Плевать его милости, где Пыль спит.
— Ну так пойди и скажи ему, — Белка стукнула лопаткой о край котла. — Попроси комнату на чердаке. Там хоть сухо.
Долок издал короткий смешок, больше похожий на кашель.
— Попроси. Скажешь тоже, Бела. Он мне за эту просьбу так голову открутит, что и заметить не успею. Ты не слышала, как его милость вчера орал, когда вернулся с Собрания? "Пыль должна знать свое место. Дашь им палец — всю руку откусят." Ему только повод дай.
Повариха посмотрела на икону в углу, над которой висела серая, совсем засохшая веточка лаванды. Белка свято верила, что эта веточка спасает от чумы, хотя Долок только посмеивался над её глупостью.
— Слышала я, — сказала она, подходя к длинному столу. — Вчера мальчонок один рассказывал. Мой-то племянник, знаешь ведь, в Нижнем живёт. Пекарем пристроился. Говорит, внизу совсем беда. Муку теперь будут по карточкам выдавать, по крохам. А его милость Варл на Собрании опять за налог голосовал. Говорит, казне деньги нужны на новые заставы.
— Ну... Искре ведь нужно на что-то балы устраивать, — протянул Долок. Он поднял тяжёлый кувшин. Горячая мед приятно грела пальцы. — Не из своего же кармана платить. У них там в Верхнем все башни белые, а вот внутри уже давно прогнило. Вот и жмут тех, кто внизу.
Белка тяжело вздохнула. Она взяла со сковороды небольшую, тёплую лепешку и сунула её прямо в руку Долока.
— На, жуй давай, А то кожа да кости остались, смотреть тошно. Свалишься посреди коридора с этим кувшином, кто тебя подбирать будет? Только я да твоя больная спина.
Долок посмотрел на лепешку. Она была простая, с вкрапления отрубей, но от неё шёл такой теплый запах свежего хлеба, что у мужчины в животе слабо заурчало. Он быстро спрятал лепешку за обшлаг своей поношенной ливреи.
— Спасибо, Бела, — буркнул он, стараясь не смотреть ей в глаза.  — Пойду я. Пора его милость будить, а то опять скажет, что вода остыла.
Он покрепче перехватил кувшин и побрел к выходу из тёплой кухни, готовясь снова нацепить на лицо маску покорного и безразличного слуги.