Всякий раз, когда о каком-либо понятии или явлении говорят "это используется для оправдания насилия" (или "использовалось", или "будет использоваться"), — речь идёт о том, что признано высшей ценностью.
Насилие — как контрольная планка, красная линия.
Всё, что переходит за неё, носит статус необсуждаемой добродетели.
Подвох этой формулировки — как обычно — в иллюзии целеполагания.
Дело не в том, что нечто начинает использоваться, чтобы оправдать насилие (потому что, дескать, это зачем-нибудь очень нужно). Дело в том, что это нечто оказывается способно его оправдать.
Чтобы узнать, как устроена какая бы то ни было эпоха, первое, на что следует смотреть, — что в эту эпоху может оправдать насилие. Чем в эту эпоху принято его оправдывать.
Что признавалось (и в обобщающем смысле, и во вполне конкретно-документальном, согласно судебным архивам) смягчающим обстоятельством, ведущим к оправданию.
Религия. Свобода. Справедливость. Честь. Прогресс. Равенство. Страсть. Месть. Социальная польза. Государственное благо.
Здесь есть две кризисных, полярных точки. Эпоха, в которую насилие не нуждается в оправдании. И эпоха, в которую насилие нельзя оправдать ничем.
По счастью, обе недостижимы.