О том, сколь многое из самого важного в нашем восприятии определяется чистой фонетикой, подчас даже просто физикой артикуляции, — легче и нагляднее всего судить, конечно, по базовым рифмам; лучше всего — по избитым. У одних "любовь" намертво зарифмована с "кровью", у других — "love" свыше повенчана с "dove" и "above", у третьих — "amour" находится под вечной сенью обета "toujours". Что это определяет? Да, пожалуй, почти всё.
Можно и без рифм. Одни, произнося "люблю", губы стягивают, другие, произнося "love", наоборот, распахивают на выдохе, третьи же, произнося "je t'aime", избегают обеих крайностей, приоткрывая рот аккуратно и доверительно. Как именно у человека перекашивает лицо произносимым словом в момент его наибольшей подлинности, так он и устроен. Точнее, так его язык его и устроил.
Это всё, однако, лирика.
Но не артикуляцией ли (по меньшей мере, в первую очередь) объясняется, что гётевское "Du biſt am Ende — was du biſt" пахнет приговором, пожизненным заключением в тесной камере "Du" с прогулкой по узкому коридору "biſt", а теннисоновское "that which we are, we are" дважды распахивает горизонт, как птица клюв?...
P. S. В отличие от лирической части, у этого последнего умозаключения, безусловно, нет никакой научной основы.