(см. выше)
Так что ординарец Миклоша Хорти, уроженец Далмации (как и многие в Австро-Венгерском флоте: далматинцы были превосходными мореходами), ни в чём не ошибся. Тёткой ему гавайская королева приходилась, конечно, двоюродной и по мужу (то есть, по-видимому, его дед был братом Ивана Доминича). Но в те времена этим уточнениям много внимания уделять было не принято. Уж особенно в разгар королевского приёма.
...У меня, разумеется, к Миклошу Хорти, адмиралу и регенту, много есть вопросиков. Куда меньше, чем это сегодня принято, но всё же. Полагаю, он был слишком влюблён в свою честность, — гражданскую, офицерскую, мужскую, — справедливо ощущая себя правопреемником габсбургской цивилизации регламента, ослепительной и исчезнувшей. Полагаю, он слишком остро переживал ресентимент по поводу бесчинных последствий Трианонского договора, — когда трансильванские венгры в одночасье оказались румынами, а словацкие венгры — чехословаками (впрочем, заметьте, в отличие от тех, кто в стране неподалёку бесился о договоре Версальском, он никогда и не помышлял о военном реванше, и практика колониализма была чужда ему так же, как и его имперским наставникам). Полагаю, он был слишком озабочен внутренней политикой, — аграрной и индустриальной, — стараясь обеспечить процветание стране, которая внезапно стала небольшой и глухой провинцией, и был этими заботами недопустимо отвлечён от внешней. Полагаю, ему во многом недоставало дальновидности на стратегическом уровне — при всей точности его взгляда на уровне оперативном. Он, скажем, был прав, полагая, что если бы на посту министра иностранных дел Австро-Венгрии накануне Первой мировой войны оказался не удобный слабак Берхтольд, а неудобный харизматик Паллавичини, то в августе 1914-го никакой войны не случилось бы, — и неправ, полагая, что тогда её не случилось бы вовсе. Его симпатия к фон Папену не вызывает ничего, кроме недоумения, его помощь финнам весной 1940-го была хоть и разумна, но смехотворно мала и запоздала, а его расправа с венгерской кинопромышленностью в начале 1920-х говорит о том, что художественное чутьё у него было в полном подчинении у идеологического. Ну и так далее. Сумей он подавить в себе презрение к своим трианонским обидчикам, будь он повнимательней и порешительней, когда в середине 1930-х только возникла опасность превращения Муссолини из врага Гитлера в союзника Гитлера, — может, и не случилось бы в жизни Миклоша Хорти отморозка по имени Отто Скорцени, который, похитив его сына, в октябре 1944-го шантажом вынудил регента передать власть бесноватому Салаши. Иначе говоря, насколько я могу судить, на все вопросы, которые перед ним вставали, Миклош Хорти — почти всегда — давал разумные ответы: иногда — наилучшие, иногда — наименее плохие. Просто сам он ставил вопросы слишком, слишком редко. Может, всё дело в том, что он слишком уж ощущал себя регентом: наместником, временщиком, неполноправным. Может, решись он возложить на себя корону святого Иштвана, честь вынудила бы его и к большей дальновидности, и к большей исторической настойчивости. Но именно честь и не позволила ему на это решиться.
И всё-таки, когда он на склоне лет тосковал по тому, утраченному, предвоенному миру, который он успел застать юным лейтенантом, — до регентства и даже до адъютантства, — возможно, в этом была не только простая тоска старика по молодости, ещё не знавшей поражений, и даже не только тоска приверженца церемониалов, которого грех долголетия привёл в эпоху, опьянённую кровью смут и реваншей. В конце концов, то был мир, в котором далматинский ординарец мог вдруг оказаться племянником гавайской королевы (уже хотя бы потому, что там были ординарцы и были королевы). И это, конечно, и тогда изрядно забавляло окружающих, которым довелось стать свидетелями такого вот презанятного сюжета. Забавляло, да. И не более.