(см. выше)
Он вообще, похоже, был существом сугубо театральным — и это не про талант и не про калибр, а про тип и темперамент. Он был позёр и грубиян, он любил пережимать и наигрывать, и осознанно отпускал на волю свои злокипучие страсти, и строил из себя мужлана — потому что знал, как это всё его красит. Его откровенность была игрой, а играл он плохо, охотно и всё время. Например, чтобы оправдать свой сильный акцент (от которого он и не думал избавляться), Лугоши запустил в прессу историю: мол, он почти не знает английского, и текст роли выучил "по словам", фонетически, и если кто-нибудь из партнёров, не дай Бог, спутает реплику, то Лугоши так до конца спектакля уже и не будет знать, что говорить. Такое в те времена действительно иногда случалось, и когда в 1934-м другой венгр, Петер Лорре, спешно сбежавший из Третьего Рейха в Англию и просто не успевший выучить язык, окажется на кастинге у Хичкока, то станет просто умно кивать и хитро щуриться в ответ на расспросы мэтра, а роль (в "Человеке, который слишком много знал") действительно именно так и выучит — фонетически, не зная ещё по-английски ни единого слова. Но, во-первых, это всё-таки не театр, а кино, где достаточно раз за разом учить "последовательность звуков" длиной в один дубль, а во-вторых, судя по позднейшим мемуарам знакомых, Лугоши задолго до "Дракулы" владел английским уже вполне сносно. Просто он так играл. Перед женщинами — грубого мужика из венгерской пушты, перед репортёрами — неуча-самородка. А перед зрителями — охочее до крови сверхъестественное существо в эффектном плаще, каботина-беспредельщика, плотоядного и ликующего. Чужака, которому ведомы лишь кровь и почва, в утончённом цивилизованном мире, привыкшем пасовать перед чистой силой. Роль Дракулы оправдывала дешевизну его повадки: вампир никому ничего не доказывает, ни в какую социальную корректность не играет, — он просто предстаёт, впивается и властвует.
Летом 1928-го, через год после премьеры, овеянный славой и ажиотажем, "Дракула" переезжает с Бродвея в Лос-Анджелес. Здесь пресса заходится в ещё более неумеренных восторгах, публика ломится в театр Билтмор, билетов не достать — даже местным, голливудским звёздам. Даже самой яркой из них в том сезоне, Кларе Боу, билеты добывают чуть не за час до начала спектакля, когда она с друзьями плавает в своём бассейне. Так что она просто кричит "айда в театр", накидывает поверх купального костюма норковое манто, запрыгивает в лимузин — и в таком виде заявляется на спектакль. А сразу после спектакля — за кулисы.
Так они и встречаются. Он — в плаще и с клыками, она — в норке поверх купальника.
О недолгом романе Боу и Лугоши написано много, очень много — по-видимому, много больше, чем оно того стоило. Тем более, что наверняка о нём почти ничего неизвестно — да, пожалуй, и вовсе ничего. Для 20-летней Боу, только что расставшейся с Гэри Купером, это было очередное бурное увлечение (не-бурных у неё, кажется, и не было). Для 46-летнего Лугоши — ещё и хороший повод к разводу с очередной, третьей женой, брак с которой (от свадьбы до совместного решения о подаче заявления на развод) продлился четыре с половиной дня. Развелись они полюбовно, остались друзьями, и сюжет о романе с Боу, раздутый хёрстовскими таблоидами, был, по-видимому, использован ими как удачный способ ускорить судебное решение. Эберт вот подозревал, что главной причиной развода была не столько Боу, сколько то, как сильно Лугоши выгрался в роль Дракулы. Хоть дома-то плащ можно было иногда снимать.
Что же до самого романа, то послужившая прологом к нему мизансцена за кулисами — едва ли не единственное, что мы знаем наверняка. Все остальные мизансцены остаётся домысливать. Можно лишь быть уверенными, что эти двое друг друга стоили. И, судя по некоторым свидетельствам, за победительную манеру своего героя впиваться в нежные девичьи шейки Лугоши тем летом вполне расплатился в кровь расцарапанной спиной.
(см. ниже)