Так вот, к слову о Хенье.
И вообще о шоу.
Соня Хенье много в чём числится "первой". Не во всём это её первенство несомненно: говорят, например, что белые ботинки впервые надела канадка Сесиль Смит, а Соня это у неё подсмотрела и выдала за своё — ей, мол, это напоминает о снегах родной Норвегии. Но в трёх пунктах её первенство несомненно.
Во-первых, после уроков, которые Хенье в 1920-е брала в Лондоне у Карсавиной, она превратила саму дисциплину фигурного катания в хореографическую. То есть: а) укоротила юбку, чтобы можно было делать прыжки (балетные па), б) стала работать с музыкой не как с фоном, а как с ритмической основой, и в) убрала из фигурного катания, собственно, "фигурность" — то есть искусство выписывания коньками по льду геометрических фигур, к которому катание сводилось до неё.
Во-вторых, Соня Хенье была, по-видимому, первой в истории "спортсменкой-мажоркой" — то есть папенькиным продюсерским суперпроектом. Вильгельм Хенье, бывший чемпион по велоспорту и крупнейший в Норвегии торговец пушниной, был почти карикатурой на то, что ныне называют "helicopter parenting": горластый, пробивной, готовый всеми правдами и неправдами (а неправды ему давались проще) год за годом торить путь на пьедесталы своей драгоценной дочурке. Орать на арбитров, если что не так, — на это, положим, многие горазды; а вот, например, собирать организаторов соревнований в своём гостиничном номере и играть с ними в покер, чтобы в случае его победы они повлияли на судей, — это уже, конечно, глубоко индивидуальный подход. Как, впрочем, и нанять для дочки саму Карсавину. Так что не одними лишь неправдами этот быдловатый нувориш — ну или, скажем так, этот неприятный человек — сделал из дочери великую фигуристку. (Дмитрию Мазепину или Терри Пегуле было бы чему у него поучиться.)
И в-третьих, именно Хенье — уже не столько как фигуристка, сколько как продюсер — придумала "ледовые шоу". Это она перенесла на лёд стандарты голливудского мюзикла, которым тот, в свою очередь, незадолго до того выучился, благодаря Беркли, у Зигфельда: кордебалет на 60 человек, сложные декорации и костюмы с перьями и стразами. Но важнее всего тут то, что ледовые шоу Хенье родились не напрямую из Бродвея, а из Голливуда: невесомость и бесплотность теней, скользящих по белому полотну, обернулись скольжением по льду. Каток стал в этих шоу не столько подмостками, сколько экраном — просто натянутым горизонтально. Неслучайно же первое ледовое шоу, придуманное Хенье, именовалось "Голливуд на льду", а второе, "Это случилось на льду", отыгрывало название ещё памятного всем экранного хита Капры. Но дело было не только в названии: великий Бел Геддес, автор "Это случилось на льду", залив льдом подмостки Center Theatre и введя цветной свет, использовал лёд как гигантский отражатель.
По-видимому, его декорации были последним, завершающим словом в том сюжете о белоснежном утопическом пространстве, что насквозь прошил все 30-е: от Empire State Building — через замки Питера Иббитсона, Шангри-Ла Капры, фронтоны "Строгого юноши", ВДНХ и вообще EUR, — к "Олимпии". В которой Хенье, увы, не снялась по одной лишь той нелепой причине, что Рифеншталь работала только на летней Олимпиаде. Впрочем, она же снималась ещё у учителя Рифеншталь, доктора Фанка, в "Белом стадионе". А фильм про зимнюю Олимпиаду 1936-го, "Молодость мира", делал Юнгханс, тоже режиссёр не из последних. И мистики белоснежной вечности у них обоих, прямо сказать, немногим меньше.
Но теперь, в 1940-м, Бел Геддес выстроил для Хенье её собственный белый стадион.
Тем более, что на Олимпиаду в том году она бы всё равно не поехала. Никто не поехал. Война же.