Когда я впервые читал эту книгу, мне было десять, она меня очаровала, и всё написанное в ней представлялось мне разумным и даже очевидным.
И если в своём тогдашнем письме в газету "Ленинские искры" я назвал её заглавного героя своим "любимым литературным героем", то нисколько не лукавил, а если и красовался, то совсем чуть-чуть, по малолетству.
Прошло почти сорок лет, и всё написанное здесь по-прежнему представляется мне разумным и даже очевидным.
Вот только очарование, не рассеявшись и даже, напротив, сгустившись, начало горчить.

"Безумие Революции заключалось в том, что она хотела утвердить на земле добродетель. А когда людей хотят сделать добрыми, умными, свободными, умеренными, великодушными, то неизбежно приходят к тому, что жаждут перебить их всех до одного. [...] На прошлой неделе меня посетил один мой приятель-анархист, который удостаивает меня своей дружбы и которого я люблю потому, что, пока его ещё не допустили к управлению страной, он сохранил много наивного простодушия. Он только потому и жаждет взорвать всё, что считает людей хорошими и добродетельными от природы. Он полагает, что если их освободить от собственности, избавить от законов, с них сразу же слетит эгоизм и порочность. К этой дикой жестокости его привёл самый что ни на есть мягкий оптимизм. Душевная чистота не позволяет ему отступиться от своей логики и делает его поистине страшным".

"При народовластии люди подчинены своей собственной воле, а это — тяжкое рабство. В действительности своя воля не менее враждебна народу, чем воля монарха. Ибо общая воля присутствует очень мало или вовсе не присутствует в отдельном человеке, тогда как гнёт её ощущается каждым полностью".

"При народном правлении министры будут до такой степени бессильны, что всё их злонравие и глупость не смогут причинить вреда. Ибо вместо того чтобы зависеть от монарха, который облекает их властью на более или менее длительный срок, они будут подчиняться мнению народа и испытывать на себе всё его непостоянство".

"Только благодаря собственной безнравственности человек становится снисходительным".

"Почитать своим долгом заботиться о том, чтобы преступник искупил свою вину, — это уж совсем дикий мистицизм, куда хуже откровенного насилия и простой ярости".

"Правосудие заботится, чтобы каждый остался при своём согласно правилам игры в людском обществе, а это — самая бесчестная, самая бессмысленная и самая неинтересная игра. И хуже всего то, что все граждане должны принимать в ней участие. Законы полезны, но они отнюдь не справедливы и не могут быть справедливыми, ибо судья обеспечивает гражданам сохранность принадлежащих им благ, не различая благ истинных от благ ложных; это различие не входит в правила игры".

"Мягкость нравов и незлобивость духа — вот единственные средства, коими можно разумно бороться с варварством законов".

И наконец:
"Я нисколько не обольщаюсь относительно людей. И чтобы не возненавидеть их, я их презираю. Я презираю их любовно. Но они вовсе не питают ко мне за то признательности. Они хотят внушать ненависть. Они сердятся, когда им высказываешь самое мягкое, милосердное, доброе и милое, самое человечное из чувств, какое они только могут внушать: презрение. А ведь взаимное презрение — это мир на земле, и если бы люди искренно презирали друг друга, они не стали бы никому причинять зла и жили бы в приятном спокойствии".

(Анатоль Франс. "Суждения господина Жерома Куаньяра")