Редко бывая ныне в соцсетях, не смог, однако же, по слабости своего характера оказаться не затронут феерией отзывов на каннское высказывание Андрея Звягинцева. Такой уж это оказался смерч, что и стоящего в стороне хоть немного, да сдуло.
И, как это вообще заведено у людей (паче же того — у пользователей соцсетей), два типа отзывов оказались равно неуместны. Необузданные восторги и суровое осуждение.
Ни для того, ни для другого Звягинцев не предоставил решительно никаких оснований.
Восторгаться тут нечему. В сказанном лауреатом не было ни труда, ни риска. Если уж на то пошло, в истории его болезни и выздоровления было куда больше отваги и вызова (замечу не без восхищения, Звягинцев и здесь оказался верен образцу Антониони). Он не бросал вызова, не говорил предосудительного, и нет повода делать из него ни Золя, ни Катона, ни Навального. Муза риторики не всегда благосклонна к моральной правоте. Каннский уклад, что властней любого протокола, не оставил ему возможности промолчать, и в этой ситуации единственная грань, на которой Звягинцев балансировал, рискуя упасть, — это грань банальности; упал или нет — судить не возьмусь. Но в публичных высказываниях на болезненные темы Звягинцев никогда не был силён, красив и точен, не стал и сейчас.
Однако и поводов к осуждению сказанное им с каннской сцены даёт не больше. То есть тоже ноль.
Одни осуждают его за то, что он обратился к Путину с просьбой — так, будто им случайно довелось прочитать его частное письмо, а не услышать публичное выступление. Другие — за то, что его обращение составлено в слишком корректных выражениях, без шума и ярости, без мата и обличений (дошло до того, что Звягинцеву ставят в вину обращение “господин президент” — дескать, Путин им признаётся за господина; интересно, что бы они сказали на обращение Пушкина к Геккерну “милостивый государь”?). Третьи — за то, что, по его словам, о прекращении убийств мечтают люди “по обе стороны линии соприкосновения”; этим он якобы обе стороны уравнял. Что ж, надо признать, что способность убивать себе подобных и способность мечтать о прекращении убийств равно являются специфическими свойствами человеческого рода. И что моральная характеристика начинается дальше — в причинах, по которым люди убивают или мечтают этого не делать, и вот уравняй Звягинцев эти причины, тут и вправду некоторая суровость взгляда оказалась бы уместна. Ну так он ведь этого и не сделал.
Многие на его месте поступили бы иначе. Возможно, они оказались бы правы. Но осуждать человека за то, что ты на его месте поступил бы иначе, — это именно то клиническое самодовольство, которое в истории человечества становилось причиной войн чаще, чем что-либо другое.
И дело тут не в ещё более убогом ответе “ты сначала сними”, “ты сначала окажись на его месте”. Умение ставить себя на место другого — прямо скажем, не худшая из опций человеческого воображения. Но, как и в предыдущем случае, моральная характеристика начинается дальше — на сей раз в выводах, которые ты из этой работы воображения черпаешь. И из миллионов людей, которые, по словам Звягинцева, мечтают о прекращении убийств, несколько тысяч людей несколько отвлеклись и начали мечтать о том, как бы они оказались на каннской сцене и что бы они оттуда сказали.
А вы не отвлекайтесь, милостивые государи.