25.III.1937, Мюнхен
Здесь абсолютно некуда пойти вечером — будь то на фильм, спектакль, оперу или концерт. Я посетил, полный благоговейных ожиданий, концерт скрипичных сонат, с Фуртвенглером за роялем, похожим на беспозвоночное, пытающееся вывихнуть спину, в сопровождении первой скрипки Берлинского Филармонического. Это было устрашающе. Они играли самые ранние сонаты Моцарта и Бетховена, какие только смогли найти, но далеко не так хорошо, как это делали бы Пэдди Дилейни и Леннокс Брэйд, а потом — совершенно новую Большую Сонату, которой Фуртвенглер линял всю зиму. Это было невыразимо и длилось больше часа. Максимальная целеустремлённость (дабы излить душу на современный манер) и минимальная состоятельность, неистовство бессилия, с отголосками всех от Берлиоза до Бартока.

30.III.1937, Мюнхен
Я пишу вам почти накануне своего отъезда из Германии. Я устал и больше ничего не вижу, все обличья остаются обличьями, и это ужасно.
[...]
Мне было хорошо три недели в Дрездене. Я встретил много дружелюбных и умных людей, в том числе целую колонию русских, голубых по крови и благодушно переносящих лишения. Оказалось, что Белый и водка прекрасно идут вместе. Ещё была танцовщица Палукка, и чудесная историк искусств [доктор Роза Шапиро], ныне положенным образом обесчещенная, но тоже благодушная — и слишком заинтересованная в своём предмете, чтобы думать об отъезде, и Вилл Громан, автор книг и каталогов по Клее и Кандинскому и Баумайстеру и прочим.
[...]
В Дрездене я видел больше шлюх, шлюх старой школы, — каждый вечер, когда чувствовал к тому склонность, — чем за все месяцы с октября и во всех местах после Гамбурга, вместе взятых. Sächsischer Stützwechsel! [чередование опор в романских базиликах Саксонии]