"Немецкая катастрофа" (1946) достопочтенного Фридриха Мейнеке, приходится признать, при внимательном прочтении несколько разочаровывает.
Конечно, там много, много ценного, а то и вовсе бесценного.
И вытащенное автором из безвестности словцо обескураженного Грильпарцера, поглядевшего на революцию 1848-го: "гуманизм — нация — зверство".
И донельзя уместно припомненное превосходное рассуждение Буркхардта (без его обычной благообразной величавости) об "ужасных упрощателях", terribles simplificateurs, которые воспользуются демократическими процедурами, чтобы, придя к власти, уничтожать права и свободы, — и вообще об иллюзиях массового счастья, унаследованных нами от Французской революции и оборачивающихся "алчностью, стремлением к власти и всеобщей жажде лёгкой жизни".
И превосходный, спокойный разбор дёрганого политического процесса (подчас подковёрного) в Германии 1931-32 годов, когда сплетение воль Брюнинга, Грёнера, Шлейхера, Гугенберга (и в куда меньшей степени фон Папена и Гинденбурга) предопределило январь и март 1933-го.
И вся генеалогия прусского милитаризма в его блеске и ужасе: от Шарнхорста и Бойена — через Роона и, само собой, Бисмарка — до Людендорфа, фон Гольштейна — и к Waffen-SS. Мейнеке с такой академической обстоятельностью разбирает идеалы и уязвимости той концепции, что почти не замечаешь, как он с тщанием, достойным лучшего применения, отыскивает зёрна правоты даже у такого феерического ублюдка, как Трейчке. (Наверное, ему как историку такое положено. Не позавидуешь, конечно.)
Да и отдельные наблюдения и тезисы дорогого стоят. От Гитлера, который, зайдя в начале 1930-х к министру рейхсвера Грёнеру, "неподвижно глядя на потолок, проповедовал о Будде и Конфуции", до короткого тезиса: "из аристократического макиавеллизм стал буржуазным, чтобы в конечном счёте оказаться массовым", с которым Мейнеке связывает фирменный джингоистский лозунг "right or wrong, my country" (привет народному артисту Бодрову-младшему).
А то, как к национал-социализму вёл не только национализм, но и социализм, и вовсе сформулировано Мейнеке с леденящим совершенством:
"Непосредственный результат действий социалистов был таков: при помощи ненависти и гнева людей, чувствовавших себя эксплуатируемыми, в адрес считавшейся реакционной массы старых слоёв общества они похоронили представление об историческом авторитете, разожгли пламя революционной бескомпромиссности в подавлении своих противников, их прав и собственности. Так развился тот революционный дух, который потом получил по наследству национал-социализм".
Но чем дальше 84-летний автор отходит от истоков и корней, про которые он знает примерно всё, тем больше риторики оказывается в его голосе, тем звонче она громыхает, конкретика же имён и событий — истаивает, уступая место словам "позор", "ужасающий" и особенно "демонический". В последней трети Мейнеке уже почти целиком переходит на почву идеологических (пусть и в самом точном смысле слова) рассуждений, и, как ни симпатична его верность "примату истории духа в изучении прошлого", от автора "Возникновения историзма", право же, ждёшь изложения менее досужего.
Над финалом же "Немецкой катастрофы" кто только не потешался. Выдвинутое автором в 1946 году предложение немедленно начать всячески и повсюду собираться для чтения классической немецкой поэзии, от Гёте до Мёрике, а в начале и в конце этих сборищ непременно исполнять Баха да Брамса, — с тем, дескать, чтобы возродить память о подлинно немецком духе, да и самый этот дух, — слишком уж похоже на незабвенный пролог к "Астеническому синдрому".
И на финал книги, в которой, как и было сказано, так много ценного, а то и вовсе бесценного, — так и тянет отреагировать на манер муратовской героини. Чем-нибудь обсценным.
Что, конечно, было бы грубо и несправедливо. Но ведь мат как раз и возникает там, где смысл слов заблокирован.
И где поэзия больше невозможна.