В новеллах Рикарды Хух, о которой мне тут уже доводилось поминать (см. выше, https://t.me/vide_superius/407), множество преизящных периодов — не столько рассыпано, сколько поприпрятано. Причём самого разного разбору.

Например, харáктерные.
"Он отличался молчаливостью не по врождённой склонности или убеждению, а просто потому, что сказать ему было нечего. Большие глаза из-за великой пустоты в голове мигали испуганно и озабоченно."
"Был он ума заурядного и с давних пор по леностности редко пускал его в ход, а теперь, как стал стареть и всё больше подрёмывать, ум у него сделался как затхлый парадный покой с кушеткою и стульями под чехлами, запертый на замок".
"Это так разозлило бургомистра, что он с великим неудовольствием отослал их, бросился в кресло и уснул".
"Вика бесшумно порхала из одних объятий в другие и всякий раз ждала, что поцелуй нового любовника наконец-то откроет ей восторги жизни, о которых она мечтала. Но, позволяя целовать себя, душою она была далеко, ибо всё прислушивалась к себе и ждала чуда, которое должно произойти, и поэтому как будто даже не испытывала унижения от частых перемен, а только, не дождавшись ни трепета в сердце, ни весеннего кипения и цветения, становилась всё печальней".
"Всё-таки один раз он ей сказал: «Почему вы всегда печальны, фрейлейн Людовика? Жить так увлекательно, так весело!» Но Людовика ответила, что не знает, печальна она или не печальна и весело жить или нет".

Или, напротив, возвышенно-философские.
"Надобно в помыслах своих стремиться к звёздам, хотя они и кажутся недосягаемыми, ибо всякому даётся по его желанию — одному золото, другому женщины, тому еда и питьё, иному же слава, а тому, кто звёзд захочет, даны будут звёзды, только на то ни у кого ещё духу не хватило".
"О дивная песнь, песнь любви, песнь бури, где спишь ты? Быть может, ты денно и нощно звучишь вкруг меня, а я тебя не слышу, потому что заглушает тебя ревущий прибой жизни. Хотел бы я услышать тебя снова, когда умру".
"Последние недели были для меня хорошим уроком, который многому меня научил. Счастье сопутствовало мне в жизни, вот почему я не знал ни жизни, ни людей. Я ждал от людей самого лучшего, а больше всего от себя самого".

Встречаются и обороты, данные чуть ли не походя, как сами собой разумеющиеся, но изысканные, как мордент в старинной куранте:
"Лицо его теперь так же отличалось от прежнего, как потемневшие, спрятавшиеся в кипарисах руины греческого храма отличаются от его первоначального, ещё не тронутого временем прекрасного облика, который просто прекрасен — и не более того".

Но даже среди всех этих чудных переливов один пассаж из новеллы "Фра Челесте" стоит особняком. Рассказчик, юный секретарь, разбирая корреспонденцию своего патрона-проповедника (того самого фра Челесте), находит письмо, написанное женскою рукою.
"Буквы казались смелыми, стройными, проворными, они бежали по бумаге стремительным хороводом, склоняясь с таким изяществом, словно кокетничали с читающим взглядом".
Письмо оказывается любовным и страстным; его написала былая возлюбленная заглавного героя. Прочитав его, секретарь сидит потрясённый.
"...Я долго ещё сидел и всё глядел в эти строки. Мне виделось, что стремительные, гибкие буквы, как арабские кони, мчатся через пустыню, я слышал дробный топот их копыт, сам не заметил, как замечтался, и не знаю как, придумал вдруг стихи в ответ на таинственный любовный стон".
Хоровод почерка становится топотом, ритм топота погружает в мечту — и возвращается, воплотившись стихотворным ответом.

...Я всё ещё часто пишу от руки — и, соответственно, читаю свой почерк.
Но как же давно, вдруг понял я, не доводилось мне читать чужого почерка.
Сколь многое я упускаю, не видя, как десятки моих корреспондентов, каждый по-своему, наклоняли бы буквы, обращая их ко мне. Какой чудесный лаз в темницу чужой души мы утратили, скрыв его за аккуратными решётками шрифтов и домофоном клавиатуры.
И как, наверно, правильно было бы, к примеру, вести Телеграм-канал, да хоть бы и этот самый, выкладывая в него сканы постов, написанных от руки.
Но куда нам. И мне в том числе.