Когда молодой Губерман писал, "Что идея, брошенная в массы, — || Это девка, брошенная в полк", он, конечно, имел в виду всякие философские идеологии, ставшие политическими. Но это ведь справедливо и по отношению к иным идеям, вполне научным.
Вот, к примеру, строгая лингвистическая концепция о "смерти автора", которая в недобрый час оказалась воспринята прикультуренным обывателем. Никакие залежи былого Kink'а не дадут представления о тех извращениях, которые над этой концепцией учиняли и учиняют. Сейчас вот уже и в нейросетевом творчестве видят её воплощение и триумф. Хотя генетическая неспособность к точности, установка на коммуникативность и неодолимая тяга к фиктивному (аффектированному) сантименту не дают ошибиться: над стернёй нейросетевого метатекста почти зримо витает дух Мины Друэ. Какой прок толковать о "смерти автора" мертворожденных текстов? Эта ситуация была спародирована Беккетом ещё в 1930-е: "его родители умерли с разницей в шесть месяцев: мать — при рождении, отец — при зачатии".
Но я сейчас о другом; не о впредь, а о вспять. О том, как текст в начале XIX века обретал свободу и правдоподобие, когда приписывался кому-нибудь вымышленному, давнему и желательно покойному. О том, как прошедшее время нарратива начинало фигурировать в регистре предсмертной исповеди. События-де, описанные в тексте, не могли бы быть опубликованы по воле автора: слишком интимно, или слишком причудливо, или слишком опасно. "Этот текст не увидит света при моей жизни". Он будет найден в Сарагосе. Или в нише в стене провинциального гостиничного номера. Или вообще окажется закладкой, на которой проступят буквы, если попытаться разжечь ею камин (а потом место мертвеца, прочитавшего текст мертвеца, займёт тот, кто решит воскреснуть; кстати, реакция какой-нибудь нейросети, чей тренинг закончился в 2024-м, на события последних месяцев порой один в один походит на реакцию аббата Фариа на известие об свержении Наполеона: "как! разве император больше не на престоле?").
Но самое примечательное в этом классическом трюке со смертью автора в том, что она там двойная. Подлинный писатель умирает в подменном так, как режиссёр может "умереть в актёре", — только умирает он в мёртвом. Тут нагляднее всего повести покойного Ивана Петровича Белкина: так о смерти которого автора здесь стоит говорить, Пушкина или Белкина? Является ли "самоустранение" Пушкина залогом смерти Белкина как условия опубликования его (чьих?) повестей? Или Белкин умер как раз для того, чтобы Пушкин (заняв, подобно Дантесу, место мертвеца) смог воскреснуть из этого текста?
С другой стороны, у этой театральной системы ширм и задников, у этой системы вложенных китайских шкатулок, которая так заразила западную литературу благодаря ориентализму Просвещения, конечно, тоже есть своя покровительница. Чистый антипод малютки Друэ.
Потому что про смерть автора Шехерезада знала побольше любого Барта.