Знаменитый анекдот про Франца-Иосифа и голубую траву рассказан много где и во множестве вариаций. Но, полагаю, на самом деле всё было так.
Весна 1910 года. Император, как обычно, открывает ежегодную художественную выставку в Кюнстлерхаусе. Ему это даётся нелегко, и отнюдь не потому, что ему без малого 80. Его Величество ненавидит модерн. Слово "Сецессион", например, при нём даже упоминать не стоит. А когда через несколько месяцев великий Адольф Лоос возведёт свой Лоосхаус на Михаэлерплац, прямо напротив одного из фасадов Хофбурга, возмущённый император прикажет навсегда зашторить окна, выходящие на площадь, и перестанет пользоваться этим въездом во дворец. Лишь бы не видеть.
Кюнстлерхаус, конечно, не Сецессион. Здесь модерн если и встречается, то слабенький и лёгонький. Обезжиренный такой модерн. Лишь постольку, поскольку к 1910 году совсем уж не просочиться он не может — даже сюда.
Вот и просочился.
И весной 1910 года император, открывая выставку и оглядывая картины, останавливается около немудрёного лесного пейзажа с охотничьим домиком.
Долго смотрит. Наконец спрашивает художника, стоящего рядом: "А что это рядом с домиком? Должно быть, озеро?"
Художник замялся. Потом всё же ответил: "Нет, Ваше Величество. Это поляна".
"Но она же голубого цвета", — говорит император.
И вот тогда-то художник (хоть и наверняка не впервые в истории искусств) и изрекает сакраментальную фразу:
"Ваше Величество, я так её вижу".
О том, что ответил на это император, есть, как и было сказано, множество версий. В основном они вертятся вокруг нехитрого "лечиться надо". Вот что именно надо лечить, глаза или мозги, тут мнения расходятся.
Но это всё не очень правдоподобные версии. Франц-Иосиф был абсолютно, немыслимо, насквозь вежлив. Он был воплощением церемонности. Оскорбить подданного? Нагрубить ему? Право же, эти версии куда больше говорят о социальном статусе тех, кто их распространял.
Так что на самом деле он просто улыбнулся. Вежливо. И сказал: "Что ж, в таком случае вам не следовало становиться художником".
И во-первых, он, конечно же, был неправ (тут даже не нужно поминать аналогичный, куда более отвратительный по манерам, казус с Хрущёвым пол-века спустя). Самый затхлый, самый низкий, самый дурной из критериев, которые только можно предъявить к произведению искусства, — дефицит внешнего сходства с реальностью, — воистину был недостоин Габсбурга. И это ведь он ещё себя от Климта и Кокошки берёг (впрочем, Климт, допусти его к управлению государством, ещё бы и не такую глупость сморозил). Что ж вы, Ваше Величество, в модерне-то не разбираетесь. Как же это вы так опростоволосились. Кто вас за монарший язык-то тянул. Почему было не ограничиться вашим дежурным, ежегодным "Es war sehr schön, es hat mich sehr gefreut"?...
А во-вторых, видите ли, он был прав.
Мы не знаем, что это была за картина. Мы даже не знаем, что это был за художник. (Я могу предположить, что Алоис Кальвода, но безо всякой тени уверенности.) Каталоги тех выставок печатались без иллюстраций, а сами полотна за минувшие десятилетия пропадали, или гибли, или оседали в частных коллекциях.
Но, в общем, неудивительно, что мы этого не знаем.
Потому что если художник на такой вопрос даёт такой ответ, шансов, что его имя удержится в истории, очень мало.
Хамской здесь, вопреки молве, была не реакция императора. Хамским был ответ художника.
Можно вообразить, что бы на такой вопрос ответил, скажем, Пауль Клее. И по крайней мере — он бы на него ответил.
Конечно, Франц-Иосиф вряд ли бы хоть что-то понял в этом ответе. Но он, вероятно, понял бы главное. Что ответ у художника есть.
Так что да, он был прав. Тому бедолаге не стоило становиться художником.
Не потому, что поляна у него была голубого цвета.
А потому, что он объяснял это тем, что "так видит".