Станислав Маркелов, вечер дня убийства.

Многие не помнят, у других сложилось, в частности, после интервью Евгении Хасис, как мне кажется, неправильное впечатление о том, чем занимался и какова его роль.

Хасис, впервые признавшая себя виновной в убийстве, произносит модные слова про “дискредитацию российской армии” в адрес Маркелова. Он был одним из защитников семьи чеченки Эльзы Кунгаевой, погибшей, как посчитал суд, от рук полковника Буданова. С точки зрения Евгении Хасис, это подходит к определению “дискредитация армии”. С моей точки зрения нет, но в целом не хочу ни умалять, ни приукрашивать правозащиту Маркелова на чеченском направлении — там он был не единственный, не главный, и, разговаривая о его роли, из этого направления его деятельности исходить не следует.

А вот для многих людей на улице Маркелов стал не просто первым адвокатом в жизни, имя которого они узнали — он был человеком, который открыл молодому поколению сияющей новой России, что можно защищать себя чем-то еще, кроме арматуры или баллона. Раскрыв, так сказать, словообразование термина “правоохранительные органы”. Одновременно ему пришлось бороться за становление правосознания на улицах (то есть за сочетание несочетаемого).

Другими словами, он был первым публичным адвокатом.

Это потом, уже ближе к Болотной, возникнет поросль защитников, которые кто на моде, кто за гранты, кто, конечно и за просто так, брался за дела активистов. В нулевые люди и адвокаты жили в непересекающихся вселенных.

Но вот, предположим, я иду на концерт, а по дороге нападение, иногда со смертельным исходом — прыгнули, забили ножами. “Нацисты”. Те самые, про которых снисходительные эксперты объяснят, что нет разницы — одна субкультура или другая, а позже в оппозиции будут улыбаться, что нацистов придумали в телевизоре.

И вот я, человек, из вселенной “окраина Москвы, нулевые” открывает для себя роль потерпевшего или свидетеля нападения — в котором пострадал или погиб его товарищ. Он обдумывает, как лучше поступить. Его кулаки сжимаются.

“Нужно, — говорит адвокат Маркелов, — наказывать их по закону”.

Человек с окраины смотрит с удивлением.

Для понимания, как “по закону” тогда рассматривались дела с идеологическим мотивом.

Участников нападения на Александра Рюхина, погиб в середине нулевых, судят за хулиганство.

После взрыва в подъезде у одного из ребят, его, как бы потерпевшего, сутки пиздят в ОВД, извлекая какие-то неведомые, но необходимые показания.

После профилактического попадания в отделении полиции на одной из станций московского метро фотографии задержанных, сделанных сотрудниками полиции, в сопровождении личных данных выкладывают на сайте под названием “анти-антифа”— то есть полицейские либо сами его ведут, либо заодно с бонами.

И вот в такой атмосфере адвокат — то есть человек, о существовании которого ранее было известно из детективных книг или сериалов — объясняет, что нападавших нужно не накрывать в следующие выходные, а “наказывать по закону”. Собрать информацию, расследовать, судить.

То есть адвокату сначала нужно найти оперов, которым не все равно и которые готовы изобличать злодеев — это сейчас антиэкстремистское законодательство и камеры на каждом шагу, — потом вступить в диалог с одичалыми с окраин, из которых известная часть уверена, что “мусориться западло”. Терпеливо объяснять, что ответное насилие неизбирательно, неэффективно, не оставляет ощущения справедливости, порождает ответное насилие в ответ на ответное насилие, и до бесконечности.

Так или иначе, но по итогу консолидированная позиция антифа в нулевые была “отказ от убийств мести”. Вполне уверен, что мы избежали большей бойни с участием молодых людей — русских молодых людей, добавлю — разных взглядов.

Спасая жизни других, Маркелов пожертвовал своей.