По Маккаби в Амстердаме еще раз

После предыдущего поста получил, разумеется, упреки в антисемитизме, да ну господь с вами.

Тут, как по мне, дело в следующем.

После установления железных законов tolerance, inclusion, diversity околофутбол долгое время оставался пространством радикальной свободы, в том числе, слова, когда можно и про женщин, и про детей, и про евреев, и про арабов, и кто не скачет — тот москаль; хай скачуть, що з них станеться.

Вместо требования радикальных перемен обыватель на выходные объявлял себя футбольным фанатом и реализовывал самые первобытные инстинкты, участвуя в кричалках, проходах, драках, — в зависимости от темперамента, — а к началу рабочей недели возвращался в состояние обязательных tolerance, inclusion и diversity, копя гнев до следующего weekend.

Таким образом, околофутбольное насилие, включая язык ненависти, было удобно тем, что, выполняя заместительную роль, оставалось как бы отстроено от текущей жизни и не вмешивалось в ее обычный ход.

Однако понятно, что после Одессы или атаки на Донецк призыв “хто не скаче той москаль” как бы возвращается с трибун в повседневную жизнь, и вместо “безопасного замещения насилия” становится подкреплением насилия реального.

Так же и в Амстердаме — в инклюзивные десятые на израильские кричалки оппоненты и ответили бы чем-нибудь про Холокост; но на фоне войны на Ближнем Востоке оскорбительное скандирование про палестинцев — продолжение войны с палестинцами, и ассоциирующие себя с ними люди реагируют соответствующим их представлениям об этой войне образом.

И, к слову, отметим в общем смысле, что привлекательность символического насилия, заключенное в самом футболе

(футбольный мяч как отрубленная голова, понятно, общее место в антропологических исследованиях; у Мандельштама, скажем, это голова ассирийского военачальника: “не так ли кончиком ноги над теплым трупом Олоферна Юдифь глумилась”)

так вот на фоне насилия военного времени эта привлекательность заметно слабеет; кому вообще сегодня интересен футбол.