Ольга Валиева. Сила диалога

«Мам, меня прооперировали во вторник. Всё хорошо, не волнуйся».

Сегодня четверг.

Ты говоришь «ну хорошо», спрашиваешь, чем там кормят, и кладёшь трубку. И начинаешь считать.

Во вторник в одиннадцать ты стоишь в очереди на почте. Потом долго выбираешь помидоры, потому что прошлые были водянистые. Вечером смотришь сериал и в одном месте смеёшься.

А ребёнка в это время везут по коридору на каталке.

Ты всю жизнь была уверена, что почувствуешь. Что если с ним что-то случится, внутри дёрнется, и ты поймёшь раньше любого звонка.

Не дёрнулось.

Через десять минут ты перезваниваешь. Кто оперировал, почему именно в этой больнице. Сама слышишь, как это звучит, и всё равно спрашиваешь.

Он отвечает спокойно и по порядку. Как будто знал, что ты перезвонишь.

Для тебя каждое «а ты подумал» значит «я с тобой». По-другому ты не умеешь, только спросить и подстраховать.

Он слышит в этом другое. Что любую новость сначала надо сдать тебе на проверку. И сдаёт, когда проверять уже нечего.

Слух у тебя тот же, что был, когда ему было семь и ты из соседней комнаты по одному звуку знала: упал, а не уронил. Только теперь он знает, что ты слышишь.

И падает там, где тебе не слышно.

Ты говоришь себе, что он тебя бережёт. Подругам говоришь то же самое.

Но во вторник утром он лежал и ждал наркоза. Перед наркозом всем страшно. Он мог набрать тебя и не набрал.

Ему было спокойнее без тебя.

А кому ты сама звонишь только в четверг?

«А ужин будет?»

Среда, без двадцати семь. Ты одета, ключи в руке.
Из комнаты кричат: «А ужин будет?»

Никто не говорит «не ходи». Просто спрашивают про ужин.

А ты стоишь в прихожей, как будто тебя застукали. Тебя ни в чём не упрекают, а ты уже виноватая.

Ты помнишь прошлый раз, когда всё же ушла. Весь вечер телефон на коленях. Сообщение, что суп в холодильнике. Ушла на полчаса раньше. И что там было, ты даже не помнишь.

Ты снимаешь куртку. «Ладно, схожу в другой раз».

Вешаешь её, и сразу отпускает. Становится спокойно, как будто ты всё сделала правильно.

А ведь они могли сказать: «Иди, мы пиццу закажем». Ты ни разу не дала им это сказать.

Потом вы ужинаете. Тебе говорят, что котлеты сегодня очень вкусные.
И никто так и не заметил, что ты стояла одетая.

Что у тебя сейчас лежит на «другой раз»?

Мама рассказала, что Женёк, сын нашей Умы, кинулся на соседа. Налетел на забор так, что тот еле устоял. А в Женьке, между прочим, сорок килограммов.

При этом Женька любит всех, кто приходит к брату в гости. А с соседом не заладилось.

Я посмеялась: в Кемерово медведи по улицам ходят, на их фоне сорок килограммов у забора уже не так страшно. Но мама на всякий случай учит его целоваться.

А мне стало интересно, правда ли собаки понимают, хороший человек или плохой.

Полезла читать. Мысли собаки, конечно, не читают. Зато чуют по запаху, когда человек напряжён или боится. Замечают, как он двигается и смотрит. И запоминают, как он обходится с хозяином. В одном японском эксперименте собаки не брали угощение у того, кто при них отказался помочь хозяину.

Так что сосед, может, и хороший человек. Но Женька при своём мнении.

А у твоей собаки есть человек, которого она не любит?

Топор

Одно время я метала ножи и топоры. Месяца четыре. К концу топор втыкался туда, куда я целилась, а не куда ему вздумается. Из пистолета я тоже стреляю прилично, и Глок люблю до сих пор.

И тут мне предлагают готовиться к соревнованиям.
Приятно, конечно. Так говорят тем, у кого получается.

А я понимаю, что мне неинтересно дальше. Мне нравилось просто приходить и кидать. Промахиваться, попадать, радоваться. Соревнования это другое: одно движение месяцами, результат, оценки.

Я отказалась. И услышала: «Ну у тебя же получается».

Как будто если получается, то просто так уже нельзя.

Ты это знаешь лучше меня. Почти всё, что у тебя получается, со временем становится обязанностью.Начинаешь английский ради путешествий, а через полгода сдаёшь экзамен. Начинаешь бегать, чтобы утром побыть одной, а потом следишь за темпом и злишься на медленный километр.

И постепенно перестаёшь заводить то, что ни к чему не ведёт. Зачем, если это ничего не даст.

Тебе звонят, когда надо разобраться. Пишут, когда всё горит. На дне рождения спрашивают, как дела на работе.

Что ты умеешь, знают все. Что ты любишь, не спрашивает никто.
Да ты и сама не сразу ответишь.

От ножей и топоров у меня осталась рука, которая помнит бросок. И четыре месяца, в которые я никому ничего не доказывала.

Что ты любила делать, пока от тебя не начали ждать результата?

Вчера тренировался. Сегодня ездил на семейную терапию и к лошадям. Знакомился с Эрой (нем. овчарка)
Очень устал от этой взрослой жизни.

На дне не меняются

Внутри это звучит примерно так.
«Вот если анализы придут плохие, тогда займусь собой. Вот если муж сам скажет, что уходит. Вот если на работе сократят. Тогда уже точно.»

И от этого даже спокойнее. План есть. Просто он включится потом.

Есть фраза, которую повторяют все: пока не прижмёт, человек ничего менять не будет. А я в неё не верю.

Перечитай свой список. Болезнь. Решение мужа. Сокращение. И ни один пункт не зависит от тебя. Всё это с тобой случается.

А когда правда прижимает, людям не до перемен. Я это вижу постоянно. После развода, диагноза, увольнения человек не начинает новую жизнь. Он спасает старую. Хватается за первую работу, похожую на прежнюю. Возвращается к тому, от кого собирался уйти, потому что одной сейчас совсем страшно.

Держится за привычный порядок крепче, чем раньше.

Сил после такого хватает, чтобы держаться на плаву, и больше ни на что. Какие уж тут перемены, когда ты по горло в воде.

Меняются тогда, когда почва под ногами ещё есть. Когда страшно, но не смертельно. Когда можно ошибиться и не пропасть.

Вот как у тебя сейчас.

Только сейчас терпимо. Сейчас можно не трогать. Сейчас никто и ничто не скажет за тебя: всё, пора.

Ты ждёшь, что удар даст тебе силы. Он их заберёт.

А сейчас они есть. Хотя бы на то, чтобы со мной не согласиться.

Неделя Губернатора

За неделю он выучил «Сюда», «Да», «Нет», «Пойдём», «Место», «Сядь». Отзывается на кличку. Почти перестал кусать руки. Сегодня учился давать пять и ходить «восьмёрку».

Донимает Уму. Донимает Пуфика. Проверяет границы каждый час, на случай если за ночь что-то изменилось.

Учится успокаиваться после возбуждения. Это труднее всех команд вместе взятых. Я тоже умею не всегда.

Выбрал любимые игрушки. Их приходится менять, они ему надоедают.

А моя жизнь стала такой плотной, что я поймала себя на мысли «а можно мне в декретный отпуск».

Ума. Губер. Пуфик. Работа. Тренировки. И где-то там мы.

Обычно считают, что двое отдаляются от нехватки времени. Как будто появится время и всё само вернётся.

Не от нехватки.

У любых двоих копится напряжение. Не обязательно обида, чаще просто несказанное. И его надо куда-то девать. Сказать напрямую страшно, потому что после этого придётся разговаривать дальше.

И тут очень кстати появляется третий. Щенок. Ребёнок. Ремонт. Мамины анализы. Работа, которая горит второй год подряд.

Теперь есть о чём говорить вместо того, о чём говорить страшно.

Ты не спрашиваешь, почему он второй месяц ложится, когда ты уже спишь. Ты спрашиваешь, кто завтра забирает ребёнка с английского.

Ты не говоришь, что тебе его не хватает. Ты говоришь, что он опять не позвонил плиточникам.

Ты не говоришь, что тебе страшно за маму и страшно остаться с этим одной. Ты говоришь про её анализы.

Он не говорит, что устал быть виноватым во всём сразу. Он молча берёт поводок и уходит гулять на час дольше. Или задерживается на работе. Или открывает ноутбук в одиннадцать вечера.

Разговор состоялся. Голоса не поднимались. Напряжение упало.

Только ушло оно не между вами двумя, а в того, кто не может ответить.
Через третьего можно быть рядом и не приближаться.

Можно злиться и не ссориться, потому что злость уходит не в партнёра, а в того, кто снова описал пол, снова получил тройку, снова сдвинул сроки.

И любить тоже становится проще. Щенок рад тебе всегда. Ребёнок не помнит, какая ты была вчера вечером. Никто из них не скажет «ты изменилась» и не спросит, куда ты делась за эти пять лет.

Мужу же надо сказать что-то настоящее. А там уже накопилось столько, что непонятно, с какой фразы начинать.

И каждый вечер оба делают выбор, которого не замечают. Не «он или ты». А «срочные дела или разговор, после которого будет неловко».

Срочное выигрывает всегда. На то оно и срочное.

Проходит два года. Быт отлажен, все накормлены, никто не ругается. И разговаривать уже не о чем, кроме как о них.

Я это знаю слишком хорошо, чтобы делать вид, что мимо меня пронесёт.

Поэтому вчера мы оставили всех дома и поехали обедать в Пушкин. Сегодня обедали в центре.
Два обеда, выкроенных в плотном графике жизни. Не ради красивого. Ради того, чтобы за столом сидели двое, а не расписание.

Чужими не становятся в один день. Становятся по чуть-чуть, каждый вечер, в котором было очень много важного.

А потом появляется свободный вечер, и вы включаете что-нибудь.

Потому что молчать вдвоём оказывается страшнее, чем снова быть занятыми.

Не с чем

Есть вещь, которую ты никому не скажешь. Не потому что страшная. Потому что маленькая.

Начальник на совещании назвал идею коллеги «наконец свежей». Это «наконец» ты носишь в себе третий день. Или подруга выложила фото с дачи, где все вместе, а тебя не позвали, и ты даже не хотела ехать, а всё равно тянет под рёбрами. Или просто воскресенье, и к вечеру такая тоска, что ты включаешь посудомойку, чтобы в квартире что-то шумело.

С этим не звонят. Ты уже слышишь, как это прозвучит.
А если бы случилось настоящее, ты бы позвонила. Наверное.

Потому что у настоящей беды есть одно удобство. Она заранее объясняет, зачем ты пришла.

Никто не спросит «и что?». Все знают, какие слова говорить. И если человек не откликнется, дело в нём.

С «наконец» такой защиты нет. Ты приносишь его, и тебя видно целиком. Твою ревность к чужой похвале. Обиду на дачу, куда ты не собиралась. Тоску, которой не можешь дать объяснение.

И если в ответ скажут «да брось, ерунда», это будет уже не про ерунду. Это будет про тебя.

Поэтому ты ждёшь повода. Не беды, нет. Такого повода, который прикроет.

Ты думаешь, что бережёшь чужое время. Ты бережёшь себя от того, чтобы тебя увидели без причины.

А близость и есть это. Когда тебя видят без причины.

С бедой к человеку приходит беда. Её обнимают, ей помогают, про неё спрашивают через неделю. А ты стоишь за ней, как за ширмой.

Большая беда у всех похожа. Больница, развод, увольнение. По ней тебя не узнать. А в «наконец», которое третий день колет под рёбрами, ты вся. Твоя гордость. Твой страх оказаться хуже. Твоя тихая надежда, что заметят именно тебя.
Твои беды близкие знают. Тебя нет.

С какой «ерундой» ты последний раз к кому-то пришла?

Что я тут делаю

Перед выходом к людям я перечисляла себе, что знаю. Вот это, и вот это, и это тоже. Хватало минут на пять-десять.

Двадцать лет я читала лекции и каждый раз перед началом думала одно и то же: Господи, что я тут делаю.

Не страх. Страх я бы узнала. Скорее ощущение, что чего‑то я ещё не знаю, и сейчас это станет видно всем.

Список не врал. Бумаги у меня есть, и каждая радовала меня ровно до дороги домой. Дома я уже искала, где учиться дальше.

Когда меня спрашивают, сколько я в профессии, я называю число и тут же начинаю его уменьшать. Официально столько. А по‑настоящему меньше, те годы не считаются, и вот эти тоже.

Всё, что я выучила, сразу перестаёт быть заметным. Оно уходит под ноги и становится полом. А пол никто не разглядывает, по нему просто ходят.

Перед глазами остаётся только то, чего я ещё не знаю. По этому я себя и меряю.
Поэтому с годами спокойнее не становится. Скорее наоборот.

Никакой курс это не закрывает. Выучу новое, через неделю оно тоже уйдёт под ноги.

Лечить это я не собираюсь. Оно всю жизнь гонит меня вперёд, и всем, что я умею, я обязана ему. Но одна подлость у него есть: оно умеет ставить меня обратно на ноль, как будто не было ни одной прочитанной мной лекции.

Теперь я считаю в обе стороны: сколько ещё впереди и сколько уже пройдено.

Я пришла учиться новому, когда за плечами уже было много своего. Бумаги лежат в папке, я в неё не заглядываю.

И перед каждым выходом всё равно думаю: Господи, что я тут делаю.

Ты уже стоишь на перроне и объясняешь себе, почему не сейчас.

Дела. Устала. «Посмотрю потом в записи». «Не так уж это и срочно».

Для всего остального время находится. Для чужой просьбы. Для рабочего чата в одиннадцать вечера. Для того, чтобы всем было удобно.

Для всего, кроме себя.

Про это вебинар «Всё, кроме». Не про то, чтобы отказать всем. Про то, как ты каждый день выбираешь или не выбираешь своё. И что происходит в ту секунду, когда ты снова ставишь себя в конец очереди.

Сегодня, 20 сентября, в 17:00 по Москве.
Это последний вагон. Двери ещё открыты.

Записаться и оплатить: https://olgavalievacoach.ru/all

Губер проверяет угодья.
Работы распределил, отошел ко сну.

Тебя спрашивают, что подарить на день рождения, а ты не знаешь. Не отмахиваешься, правда не знаешь.

В отпуск едешь туда, где удобно всем. О том, куда хотелось бы тебе, вспоминаешь уже после покупки билетов.

Потом замечаешь, что давно ничего особо не хочешь. И списываешь это на усталость.

А хотеть ты не перестала. Просто каждый раз находится что-то важнее. Сначала работа. Потом дети, мама, чей-то праздник. Себе потом.

Со временем перестаёшь замечать даже то, что чего-то хотела.

На вебинаре «Всё кроме» будем разбираться, где именно у тебя это происходит и куда деваются твои «хочу».
Бросать всех и жить только для себя никто не предлагает.

Дата и время: 20 сентября (воскресенье) 17:00 по мск
Место: Зум
Стоимость: 3200 руб Записаться и оплатить: https://olgavalievacoach.ru/all

Куда мне

Ты смотришь на женщин старше и высчитываешь расстояние. Сколько тебе до этой шеи, до этой походки, до этой манеры говорить только про давление.

Считать тебя научили рано, и срок называли всегда. В семнадцать: определяйся сейчас, потом поезд уйдёт. В двадцать пять спрашивали, чего ты тянешь. В тридцать пять сказали, что профессию менять уже поздно. В сорок услышала, что «в нашем возрасте» начинать смешно.

Ни один срок не сбылся. Ты прошла их все и живёшь дальше. Осталась только привычка вычитать.

А потом сроки кончились. За каждым из них что-то стояло: до этого дня ещё можно. Теперь называют уже не дату. Называют направление: дальше только меньше. Меньше сил, меньше внимания, меньше лиц, которые тебе рады.

И ты начинаешь убирать заранее.
Пальто не берёшь, потому что не сносишь. Язык откладываешь: начинать сейчас несерьёзно. Зубы решаешь подлатать, ставить дорогое уже незачем. На «поедем через два года» отвечаешь «доживём».

Назначить себе что-нибудь на десять лет вперёд почти невозможно. Внутри отвечает мгновенно, чужим усталым голосом: куда мне.

При этом ты уверена, что возраст принимаешь. Говоришь, что седина тебе идёт, и это не поза, она правда идёт. Ужас и принятие живут рядом и друг другу не мешают, потому что разговаривают с разными людьми. Принятие говорит с теми, кто смотрит. Ужас говорит с тобой, ночью.

Не то чтобы ты боялась умереть. Ты боишься дожить.

Каждый свой отказ ты называешь трезвостью. У трезвости есть выигрыш: её никто не проверяет. Пальто не куплено, язык не начат, и ни разу не выяснилось, что ты не потянула.

Пока не начала, ты и не проиграла. И у той, кем ты будешь, за спиной пока ни одной неудачи: нечему было не получиться.

Старуха, которой ты брезгуешь, собирается не из пятен на руках.
Она собирается сегодня, из того, что ты ей не разрешила.

Мне сорок восемь. В двадцать об этом просто не думаешь, а потом начинаешь видеть, что впереди не бесконечность.

Если смотреть объективно, убыль начинается в момент рождения. Я планирую в девяносто скатиться с ледяной горки, лет до семидесяти пяти точно учиться, и чтобы рядом всегда были собаки.

Пока не посмотрели

Ты дописываешь последний слайд, пролистываешь всё с начала и понимаешь, что получилось, причём понимаешь сразу, ещё до того, как успеваешь сверить цифры. Хочется кому-нибудь написать прямо сейчас, пока внутри это горячее и немного смешное чувство, будто тебе двенадцать и ты несёшь домой дневник с пятёркой.

Но ты себя одёргиваешь: рано, пусть сначала посмотрят.

Отправляешь, и весь день тишина. На созвоне говорят про другое, а к среде ты уже сама открываешь файл и ищешь, что там не так, и чем дольше ищешь, тем меньше помнишь, что тебе в нём нравилось.

В пятницу приходит «хорошо, давай так», и тебя отпускает, как на паспортном контроле, когда тебе наконец отдают документы. Ты говоришь себе, что рада. Могли бы и в среду ответить, ничего бы с ними не случилось.

Вечером он ставит перед тобой чай и между делом говорит, что ты сегодня красивая. Ни с того ни с сего, ты даже не переодевалась. Ты отшучиваешься, спрашиваешь, что это с ним, и начинаешь рассказывать, что наконец согласовали, хотя про работу он ничего не спрашивал.

Он моет чашку, а ты сидишь и перебираешь, что сегодня было такого, и ничего не находишь, и от этого становится не по себе.
Если это просто так, то и закончиться может просто так, и ты даже не поймёшь, что надо было исправить.

В субботу вы едете за город. Ты ещё в пятницу вечером всё смотришь: где обедать, по какой тропе идти, во сколько выезжать, чтобы проскочить пробки.
Весь день у тебя есть занятие, следить, чтобы всё шло как задумано.

У озера он садится на камень и просто сидит. Ты садишься рядом и минут через пять уже проверяешь в телефоне, во сколько закат.

По дороге домой ты про себя проходишь по списку: всё успели, с погодой повезло, обед был нормальный, в общем, съездили хорошо.

Он долго смотрит на тебя с пассажирского сиденья. Ты спрашиваешь «что», он говорит «ничего, просто» и отворачивается к окну.

Ты перебираешь, за что: какая фраза, волосы, может, кофта. Ничего не находишь и смотришь в навигатор, хотя эту дорогу знаешь наизусть.

Реакция быстрее тебя.

Она запускается раньше, чем ты успела сформулировать, что происходит. Сначала делаешь, потом понимаешь, что сделала, и только после этого подбираешь объяснение, почему это было оправданно.

Поэтому решения не работают. Ты можешь пообещать себе не говорить того, что говоришь, и снова сказать, а потом три дня носить внутри стыд.

И поэтому же это не лечится в одиночку. Одна ты попадаешь в свою реакцию каждый раз заново, и каждый раз она выигрывает у тебя в скорости.

Но с другим человеком скорость другая. Между вами появляется пауза, которой без него не бывает. В этой паузе привычное вдруг оказывается не единственным возможным. Можно разозлиться и не уничтожить. Можно выйти и вернуться.

Один раз, потом ещё. И однажды замечаешь, что не сделала того, что делала всегда.

Я знаю это место очень хорошо.
Стереть человека в пыль словами, я умею хорошо. Когда-то делала это часто, а потом добивала себя виной и стыдом.

Мой терапевт до сих пор смеётся, когда вспоминает, как я прорычала, что в бешенстве, и ушла курить. Вернулась через пятнадцать минут и спокойно продолжила выяснять отношения.

Дня, когда это изменилось, нет. Есть день, когда я это заметила.

С ней я работаю три года. До неё были другие. Искала ту, кто выдержит целиком: амбиции, прямоту, скорость, способность любую боль разложить на причины и этим от неё закрыться. Мне важно быть рядом с человеком, который меня не упростит.

Хожу до сих пор.

В этом месяце у меня открылись три места в личную работу.

Онлайн и очно в Питере. Запись:
@mila_korneva (ассистент)
@OlgaValieva

Я много лет точно знала, где окажусь, когда всё рухнет.

Мост в Кемерово, у химзавода. Коробка из-под холодильника. Не какой-нибудь мост, а именно этот.

Никто не боится бедности вообще. У страха всегда есть адрес.

Я спрашивала об этом других. У одной переход, и она в нём поёт. У второго теплотрасса. У третьего подвал, и он знает, с какой стороны заходить.

Люди, у которых за спиной образование и имя, описывают своё место с точностью человека, который там уже ночевал.

Можно было бы представить лес, заброшенный дом, деревню, где не увидит никто и никогда. Такого варианта ни у кого нет.

Мост, переход, теплотрасса, подвал у дороги. Мимо всегда идут люди.

А если поразмыслить, компания там подбирается неплохая. Талантливые, живые, с историями. Отряхнутся и сделают что-нибудь классное. Я бы присоединилась.

И пока я так думаю, страха нет совсем.
Он возвращается ровно в ту секунду, когда под мостом снова не люди, а бомжи.

Значит, картинка не про то, где спать. Она про то, кто смотрит.

Своё падение я могла представить за секунду, в деталях, до ветра.
Свою жизнь, ту, что уже есть, я так подробно не видела ни разу.

Увидела один раз, давно, на сессии у своего терапевта. Целиком, в событиях и датах. И сказала вслух: как же далеко я ушла.
Рядом сидел человек, который смотрел на этот путь и видел его вместе со мной.

Страх умеет рисовать только точку, куда ты упадёшь. Дорогу, по которой ты сюда пришла, он не рисует никогда.

А ты свой путь видела целиком хоть раз?

Забрала

Вот он, мой Губернатор.

Я жадно живу. Люблю жить, люблю чувствовать.

Мне мало не потому, что дали мало. Мне мало, потому что ещё не всё потрогала.
Делаю много всегда, и ещё больше мне хочется. Не вместо, а вдобавок.

Жадность не к списку дел, а к плотности. К тому, чтобы внутри дня что-то происходило, а не просто закрывалось.

Я выбираю живое. Живое это лужи в коридоре, недосып и грязные лапы на светлом. Ничего из этого меня не останавливает.

Губернатор, это хочется.

Хочется не ещё одной собаки. Хочется мокрых утренних прогулок, тренировок, площадки, одной команды, которую повторяешь, пока не выйдет. Хочется, чтобы заглядывали в глаза и счастливо улыбались.

Хочется лежать с двумя собаками, которые греют тёплыми боками и складывают на меня головы и лапы.

Один бок я знаю наизусть.
Второй мне предстоит узнать. Мне многое предстоит понять про него, а ему про меня. Но я точно знаю, мы справимся.

Были у меня два дворовых песеля, Кеша и Жора. Кеша провожал меня и встречал с семи лет и до двадцати одного. Никто не говорил ему, когда я вернусь. Он просто сидел и ждал.

Жора точно так же провожал и встречал племянников. Их этому никто не учил, они даже не встретились ни разу за свою жизнь. Сами решили, что так должно быть.

До сих пор их помню обоих.

Разумного ответа на вопрос «зачем тебе вторая собака» у меня нет. Есть поводок и дорога домой.

Да и нужен ли разумный, когда есть «хочу».

Ума очень не довольна.

Вечер «Всё, кроме» про то, как получается, что сделано всё, а хотеть нечего. Воскресенье, 20 сентября, 17:00. Онлайн.

Оплата: https://olgavalievacoach.ru/all

Каждый раз приезжая в Изборск думаю «А не купить ли тут дом?!»