Мы переждём там.

Они не дошли. Вспышка света, оглушительный грохот, и Мерле отбросило в сторону. Она ударилась головой о камень, и на несколько мгновений всё исчезло. Когда она очнулась, в ушах звенело, а в воздухе стоял запах гари. Она поползла вперёд, зовя его.

— Отец! Папа!

Но его не было рядом. Эмиль нашёл её и потащил в бункер. А утром они узнали: дядя Шадер погиб не от осколка в лесу. Он вошёл в горящее здание — старую ратушу, где засели противники, — и там его растеряли. От него не осталось ничего. Только память. Только человек, который был им отцом, исчез в огне и дыме, и никто не смог даже похоронить его.

Мерле и Эмиль остались одни. Война продолжалась, и их, как сирот, отправили в лагерь для перемещённых лиц. Но там их нашли двое — два врага Шадера. Они пришли не как спасители. Они пришли как хищники, которые почуяли добычу. Они ненавидели Шадера при жизни и теперь хотели забрать всё, что от него осталось. Даже детей.

Один забрал Мерле. Другой забрал Эмиля. Они разделили их, как делят добычу. Брат и сестра, которые прошли через войну вместе, которые держались друг за друга, были разлучены в один день. Мерле кричала, тянула руки к Эмилю, но чужой человек увёл её. Эмиль пытался вырваться, но другой держал его крепко. Это было последнее, что они видели друг друга.

Человек, который забрал Мерле, был жесток. Он не бил её — нет, он был хуже. Он молчал. Он смотрел на неё так, будто она была пустым местом. Он кормил её, но не разговаривал. Он дал ей угол, но не дал тепла. Мерле, привыкшая к любви Шадера, не понимала, что происходит. Она искала в его глазах хоть что-то — хоть искру тепла, хоть тень улыбки. Но находила только холод. Он говорил ей, что Шадер был убийцей, что он делает одолжение, приютив её. Он говорил, что она — ничто. Что её мать была предательницей, а отец — врагом. Он ломал её изнутри, день за днём, слово за словом.

Мерле угасала. Она перестала есть. Она перестала говорить. Она смотрела в окно и ждала брата, который не приходил. Она не знала, где Эмиль. Она не знала, жив ли он. Она была одна — совсем одна, в доме человека, который её ненавидел. Она умерла зимой, тихо, в холодной комнате, глядя на заснеженное окно. Ей было тринадцать. На её лице застыло спокойствие — спокойствие человека, который наконец-то перестал ждать.

Эмиль узнал о её смерти только через год, когда сбежал от второго врага. Он нашёл её могилу — маленький холмик на краю кладбища, без имени, без даты. Он стоял над ним и молчал. Он не плакал. Он просто стоял и смотрел на снег, который падал на землю, укрывая её. Он поклялся помнить. Помнить всё.

Он выжил. Он прошёл через войну, через лагеря, через голод и холод. Он вырос и стал тем, кто помнил. Помнил свою настоящую мать Софию Гогленцын с карими глазами, своего светловолосого французского отца с голубыми глазами, свою сестру Мерле — девочку с глазами матери — и человека, который убил их семью, но спас их с сестрой. Он помнил Шадера — убийцу и спасителя. Он помнил двух безымянных врагов, которые забрали у него сестру и разлучили их навсегда. Он помнил всё.

Он никогда не рассказывал никому правду о своём дяде. Для Мерле тот остался отцом. Для него — убийцей и спасителем одновременно. Он носил эту правду в себе всю жизнь — как единственное, что у него осталось. И иногда, по ночам, он видел во сне сестру. Она улыбалась ему — карими глазами, глазами их матери — и спрашивала:

— Эмиль, а помнишь, как папа учил нас чинить часы?

И он отвечал:

— Помню, Мерле. Помню.

Он не уточнял, какого папу она имеет в виду. Для неё это было неважно. Для него — тоже. Он просто помнил. И этого было достаточно.