Мерле не помнила лиц своих родителей. В её памяти они остались лишь смутными тенями: запах маминых духов — что-то тёплое, похожее на корицу и яблоки, и низкий, ласковый голос отца, который пел ей колыбельные на французском. Мама, София Гогленцын, была немкой — высокой, темноволосой, с мягкой улыбкой и карими глазами, тёплыми, как осенний мёд. Отец был французом — светловолосым, с голубыми глазами, как зимнее небо, и руками, которые всегда что-то чинили. Их дом стоял на границе, в маленьком городке, где смешивались языки и культуры. Там говорили на двух языках, ели немецкий хлеб и французский сыр, и никто не задумывался о том, что однажды это станет причиной беды.

Мерле было четыре года, а её брату Эмилю — семь, когда в их дом пришла смерть. Она помнила крики, грохот, запах дыма и то, как их, плачущих, уносил на руках дядя Шадер — высокий, темноволосый мужчина с суровым лицом, но добрыми глазами. Он крепко прижимал их к груди, а они тянули руки назад, туда, где остались их мама София, светловолосый отец и... больше никого.

Дядя Шадер был немцем — родным братом матери. Он говорил с ними по-немецки, и его голос был похож на мамин. Он забрал их в свой дом, далеко от границы, вглубь Германии. Он дал им новую жизнь, новое имя — революционную немецкую фамилию Ротштайн, что означало «красный камень». Он запретил им называть его «дядя». «Теперь я ваш отец», — сказал он однажды, и они, ничего не помнящие, поверили.

Он был добр к ним. Он учил Мерле читать по-немецки, а Эмиля — чинить старые часы, которые сам же и делал. Он рассказывал им истории о далёких землях, о горах и морях. В его доме всегда пахло деревом и маслом для механизмов. Мерле росла, окружённая его заботой, и не знала, что за этой заботой скрывается страшная тайна. Она любила его. Он был её миром, её опорой, её отцом.

Мерле была похожа на мать — тёмные волосы, карие глаза, мягкие черты лица. Соседи, знавшие Софию в молодости, иногда говорили: «Девочка с глазами матери». Эти слова Мерле слышала краем уха, но не понимала их. Она не помнила маму. Она не знала, что её глаза — это глаза женщины, которая пела ей колыбельные и пахла корицей и яблоками. Она просто жила, росла, смеялась, не подозревая, что носит на себе отпечаток той, кого потеряла.

Эмиль был похож на мать лицом — те же тёмные волосы, те же мягкие черты, — но глаза у него были отцовские: голубые, как зимнее небо, светлые, как у француза. Он был напоминанием о двух мирах, которые соединились в их семье и которые разрушил один человек. Эмиль знал это. Он видел в зеркале лицо матери и глаза отца и помнил их обоих. Он помнил больше, чем Мерле.

Он помнил, как дядя Шадер приехал к ним за неделю до трагедии. Помнил, как родители шептались о чём-то на кухне, и мама плакала. Помнил, как светловолосый отец сказал: «Шадер, это безумие. Мы не отдадим тебе детей». А потом был взрыв, огонь, и дядя Шадер унёс их в ночь. Эмиль не понимал всего тогда, но он запомнил. И со временем, взрослея, он сложил эти воспоминания в страшную картину. Он понял, что дядя Шадер убил их родителей — из-за наследства, из-за старых обид, из-за зависти к французскому мужу сестры, из-за ненависти ко всему французскому. Но Эмиль молчал. Он видел, как Мерле любит дядю, как называет его отцом, как улыбается, когда тот возвращается домой. И он не мог разрушить её мир. Он нёс эту правду один, как тяжёлый камень в груди.

А потом начались войны. Бесконечные, жестокие. Германия воевала, и их маленький городок сначала стал убежищем для беженцев, а потом и сам превратился в руины. Дядя Шадер, а теперь «отец», делал всё, чтобы защитить Мерле и Эмиля. Он прятал их в подвале, учил Эмиля стрелять из старого ружья, говорил, что однажды они уедут далеко-далеко, туда, где не будет бомбёжек.

В одну из таких ночей, когда небо над городом озарилось заревом пожаров, а земля дрожала от взрывов, он вывел их из дома. Они бежали через лес, и он держал Мерле за руку так же крепко, как когда-то в детстве, а Эмиль бежал рядом, сжимая в руке фонарь. Мерле спотыкалась о корни, но он не давал ей упасть.

— Мы почти на месте, — прошептал он. — Там старый бункер.