Кабинет в центре Москвы, вечер 1948 года.

Паркет скрипнул от тяжёлой поступи двух уставший человек. Включился свет и зеркальный шкаф отразил тяжелую люстру, которую выменяли на трофейный Мерседес. На столе уже разложили фарфор Мейсена, который доставали только по праздникам. Также стол украсила свежая пастила, хлеб, колбаса и коньяк "Юбилейный", что удалось достать по блату. За окнами уже зажигаются звезды, люди расходятся с площади.

Алексей Анастасьев тяжело сел на стул, расстегнув ворот пиджака. Медленно, он открывает коньяк, наливает содержимое и выпивает. Так, неспеша, он пьёт третью по счету, не закусывая. Тяжело поднимает взгляд на фотографию в потертой рамке: сын в гимнастерке без погон, 1941 год, ещё улыбается.

— Мог бы стать академиком. — Хрипит он. — Или инжинером. У него голова была большая... как эта... — Он подбирает слово. Язык немного заплетается. — ... люстра.

Мать, Вера Анастасьева, молчит. Стоит у подоконника и смотрит в окно на Чистые пруды. Лицо её как гипсовая маска, не выражает ничего. Все слёзы которые могла - она уже выплакала. Её не радует ничего. Даже этот серебряный сервиз, купленный на аукционе в Париже, не радует.

Они думают, что их Павлик спит в болоте под Вязьмой. Или в братской могиле где-то подо Ржевом.

А Павел их, тем временем, пытается пережить со своей командой последний бой, перед тем, как наконец-то дойти к порталу. За это время он успел сильно измениться. Однако цель оставалась неумолимой - вернуться домой. Начать жить снова, встретиться с семьёй. Но что-то внутри него ломается, когла Чернота поворачивается к нему лицом, держа в руках полностью чёрную косу и с хрустом ломает её.

Щелчок. Мать вздрагивает. Ей показалось, что стекло на фотографи сына треснуло. Но это просто муж щёлкнул по бутынке ногтем.

— Хватит пить. — Говорит она Алексею, но голос пустой, как колодец. — Прибавь свет.

Отец не слышит. Он наливает четвертую.


#Эхо
#Лор (?)