Владимир Даль

…уже совсем скоро

…Саша на Камчатке

Сколько всё-таки красоты есть на свете!

Купил блокнотик вот с такой обложкой.

Многих уже вписал, некоторых пока карандашиком!

…Саня путешествует

Были в Мышкине
-----
Попали неудачно. На день города
День города -- это шашлыки и плов длинными рядами на улице, а также подобие танцпола подле Успенского собора. В соборе много образов знамннитых икон. Но фотографировать их нельзя. А я не знал и сделал фото удивитпльной иконы: там Александр Невский и Мария Магдалина.
Музыка с пдощади беспрепятственн идет в собор и там застревает.
Все это имее легкий привкус безумия.
В центре есть музей мышек
Обещают за 40 минут рассказать все о мышках. Также можно купить тарки с мышками и копченую стерлядь. Есть также ряпушка и терпуг, и судак.
Еще есть музей Тютчева -- там часть корней поэта, но показать особо нечего. И в нем еще комната про кино
В Мышкине снимали фильм "Родная кровь".
Народу много. Дорога за десяток километров перед городом сильно испорчена, но есть паром на другой берег Волги, там дорога отличная. И много туристов с больших четырехпалубных кооаблей. При нас стояли три.

...Бату хан покорил все земли и разбил все войска пока не дошел до Рязани.
И там ему навстречу вышел Евпатий Коловрат с горсточкой воинов против тысяч и тысяч Бату-хана.
Евпатий и его воины сражались так, что из тел монголов можно было складывать курганы.
Его смогли одолеть, забив камнеметными машинами.
«Славно же ты попотчевал меня с малою своею дружиною»...
После битвы Бату хан нашел тело Евпатия, поднял его на руках и ходил с ним по кровавому полю и рыдал.
«Если бы у меня был хоть один такой воин! Держал бы его у самого сердца...»

Испытывая уже давно большой интерес к теории мобилизации, я слишком поздно (а может, и вовремя, кто знает) добрался до русского перевода когда-то живо обсуждавшийся у нас книги Н. Старгарда «Мобилизованная нация» про немцев при нацистах, особенно в военные годы.
———————
Там у меня несколько реакций.
Одна, особенно в начале, — слишком легко автор отделывается от собственных же рассказов о том, что творили с немцами до того, как, напр., о вполне реальной резне, учиненной над ними поляками перед войной (нацистская пропаганда раздула, немцы превзошли…). Ну, ладно.
Другое — чуть более важное. Не было у немцев никакой Volksgemeinschaft, к которой апеллировала пропаганда. Очень многое нацистское встречало несогласие и сопротивление — не политическое, а бытовое. Попутно, напр., много немецких иеговистов буквально сложили головы, не соглашаясь служить.
Потом, конечно, когда читаешь, как их мотивировали, понимаешь, что этот род техники в значительной мере универсален. И тотален тоже. Выйти за границы мира тотальной пропаганды столь же невозможно, как посмотреть со стороны на реальность медиа (по Луману).
Но и это все ерунда.
Переломный момент — это начало войны против СССР.
Этот момент я наверное пропишу отдельно.
А сейчас совершенно неожиданное и не в привычную колею.
Автор довольно красочно описывает жалкое состояние немецкой армии после разгрома под Москвой. Там же письма, дневники, интервью с выжившими, в общем, я читал об их страданиях с чувством глубокого удовлетворения. Но — внимание —
настоящим чудом автор считает то, что после ужасной для немцев зимы 1941—42 гг. они, в отличие от армии Наполеона, не сдались и не побежали. То есть побежали, но не так далеко.
Конечно, там было много факторов, но вот и результат мобилизующих мероприятий.
Кстати, тогда некоторые военачальники покончили с собой, другие физически сломались, третьи пытались уговорить Гитлера закончить войну немедленно.
Автор меланхолично замечает, что если бы… тогда были бы живы миллионы людей, не только немцев и русских, но и все еврейство Европы.
Но, как оказалось, сражаться был готов не только Гитлер, но и армия и в каком-то смысле весь народ.
Народ мобилизовался для новых, худших злодеяний.
Как говорил в таких случаях В. И. Ленин, очень своевременная книга.

Вообще идея сверхпотребления – она ведь далеко не новая.
Первым сверхпотребителем во французской литературе является Гаргантюа; это вольный, прирожденный и убежденный сверхпотребитель, при том философствующий в духе гуманистических идеалов Возрождения.
Рабле мыслит своего героя совершенным через гротеск, конфликт между плотским снимается в плоскости античной калогатии, то есть, то есть не снимается, а скрывается от вечных вопросов. Но я отклонился от темы.
Итак, Гаргантюа-сверхпотребитель возникает в далеком 1532 году.
Вынужденным, ситуативным сверхпотребителем является и Гулливер, попадающий у Свифта в страну лилипутов.
Здесь нет философии, но есть отчаянное положение Гулливера и обывательская ненависть к нему маленьких человечков.
Свифт пишет свои "Путешествия..." через два века после пенталогии Рабле.
Идею сверхпотребления с присущим ему блестящим остроумием утрирует и доводит до полного гротеска Вольтер в "Микромегасе".
Это вторая половина восемнадцатого века.
Пожалуй, до сих пор не написано лучшей критики чувственных, интеллектуальных и экзистенциальных побуждений человека, чем то, что сделал Вольтер в "Микромегасе". Человека вне Бога, подчеркиваю.
Вольтер не был атеистом, он считал атеизм куда более опасным, чем суеверие, и оказался, как мы теперь, после стольких революций можем судить, совершенно прав.
Великан Микромегас, философствующий подросток 450 лет от роду, поедает на завтрак горы. Существа его породы живут тысячи лет и обладают тысячью чувствами против человеческих шести, однако считают при этом свою жизнь безумно короткой, свое чувственное восприятие - недостаточным, а всю свою мудрость - крайне ограниченной и неполной.
Критика сверхпотребления по Вольтеру остается актуальной и по сей день: ведь ничем нельзя насытиться, если насыщение ставить целью: ни умом, ни жизнью, ни чувственными удовольствиями, ничем вообще.
Микромегас, как и обычные земные люди, ничтожные в сравнении с ним, ищет блага и смысла, но не находит его, теряясь перед теми же загадками и отступая перед сознанием своей конечности.
С точки зрения человека Микромегас бессмертен, но это не так.
Микромегас вне Бога так же конечен, как и мы, но только с другой длительностью.
Вольтер исподволь подводит читателя к этой мысли: вне Бога конечно любое живое существо, как бы могущественно оно ни было.
И чувства, даже если их тысяча, а не шесть, столь же беспомощны перед неизбежным.
Идея сверхпотребления в своей высшей точке переходит, как это ни парадоксально звучит, в аскетизм святых отцов.
Прикосновение Божественной благодати дает святому возможность ощутить всю полноту жизни и высшую степень блаженства, возможную для человека в его земной жизни.
Вот в чем дело.
Святые совершают свой подвиг Христа ради, а не из гедонистических побуждений. Напротив, они ограничивают себя во всем самым суровым образом.
Но сама идея сверхпотребления снимается и преодолевается святоотеческим подвигом, и не только в области ума и духа, но и в сфере шести человеческих чувств.
И это, сам этот факт – есть еще одно чудо, которое являют нам святые.