А вот брать у него интервью было сущей пыткой.
Или «да, нет», или «ну, это же не для печати, вы же понимаете!».
В первый и в последний раз в жизни у меня не получилось интервью: то, что осталось на бумаге «в сухом остатке», вызывало у меня самой острый стыд и тошноту, я публиковать эту тупость не хотела ни за что, и с извинениями звонила в газету, объясняя, почему так вышло…
Кстати, сейчас уселась искать его интервью, и поняла, к своему счастью, что с Леоновым толком не справился ни один интервьюер, вообще, включая телевизионщиков…
Я очень боялась идти смотреть чеховского «Иванова» в Ленкоме. Плохо себе представляла, как это можно оправдать на сцене, что вот в него – в такого – все без исключения влюблены…
Оказалось, ничего оправдывать и не нужно было.
Этот Иванов так тяготился всеобщей бездарной болтовней, так страшно грыз себя, так искренне страдал от неискоренимости пошлости, в том числе и в самом себе; это было так нестандартно и так мощно, – что не восхититься этой недосягаемой строгостью человека к самому себе было просто невозможно. А далеко ли от восхищения до влюбленности?
Леонова и самого обожали.
Публика, которая обычно заходится от красавцев-героев, этого смешного толстого и нескладного дядьку, совсем не похожего на артиста, готова была носить на руках. Но и любовь публики причиняла ему куда больше дискомфорта (а то и реальных бед), чем радости.
Он во всем был «нестандартный»…
Под сотню ролей в кино, за сорок ролей в театре…
И каждую виденную хочется вспомнить, про каждую сказать то самое доброе любящее слово, которого я так старательно избегала при «сочинении концепций»…
Понимаю, что Евгению Павловичу Леонову эти запоздалые сожаления сегодня не нужны.
Но, возможно, для того и существуют юбилейные даты, чтобы напоминать себе не о том, что и так очевидно, а о том, что было главным – и невероятным.