Другой бы и не заметил такой запинки: подшустрил бы, метнулся кабанчиком, на крайний случай повинился бы перед начальством, и все пошло бы дальше своим чередом. Но то – другой, другой! Не тот Большой Другой, про которого нам твердили Фрейд и Лакан. А тот Совсем Другой, о котором мы все узнали уже в седьмой главе, вместе с Захаром выслушав гневную проповедь:

« – Что такое другой? – продолжал Обломов. – Другой есть такой человек, который сам себе сапоги чистит, одевается сам, хоть иногда и барином смотрит, да врет, он и не знает, что такое прислуга; послать некого – сам сбегает за чем нужно; и дрова в печке сам помешает, иногда и пыль оботрет...

– Из немцев много этаких, – угрюмо сказал Захар.

– То-то же! А я? Как ты думаешь, я "другой"?

– Вы совсем другой! – жалобно сказал Захар, все не понимавший, что хочет сказать барин. – Бог знает, что это напустило такое на вас...

– Я совсем другой – а? Погоди, ты посмотри, что ты говоришь! Ты разбери-ка, как "другой"-то живет? "Другой" работает без устали, бегает, суетится, – продолжал Обломов, – не поработает, так и не поест. "Другой" кланяется, "другой" просит, унижается... А я? Ну-ка, реши: как ты думаешь, "другой" я – а?

– Да полно вам, батюшка, томить-то меня жалкими словами! – умолял Захар. – Ах ты, господи!

– Я "другой"! Да разве я мечусь, разве работаю? Мало ем, что ли? Худощав или жалок на вид? Разве недостает мне чего-нибудь? Кажется, подать, сделать – есть кому! Я ни разу не натянул себе чулок на ноги, как живу, слава богу! Стану ли я беспокоиться? Из чего мне? И кому я это говорю? Не ты ли с детства ходил за мной? Ты все это знаешь, видел, что я воспитан нежно, что я ни холода, ни голода никогда не терпел, нужды не знал, хлеба себе не зарабатывал и вообще черным делом не занимался. Так как же это у тебя достало духу равнять меня с другими? Разве у меня такое здоровье, как у этих "других"? Разве я могу все это делать и перенести?»

Кто же внушил Илье Ильичу мысль о такой его исключительности, кто обучил его этой беспомощности, возведенной в принцип жизни?
Все та же «небесная Обломовка», конечно. Но, мне кажется, дело не только в ней.
Я уже сравнивала Илью Обломова с Евгением Онегиным. А теперь хочу вспомнить другого героя Пушкина – такого же чистого сердцем, как Илья, такого же единственного сына немолодых родителей, по его же собственному определению – недоросля со счастливым вольным детством, не обремененным науками и дисциплиной.
У Андрея Петровича и Авдотьи Васильевны Гриневых «было девять человек детей». Восемь из них умерли еще в младенчества, выжил только Петруша, который, как мы помним, еще до своего рождения был записан в Семеновский полк сержантом. Но отец, поглядев на семнадцатилетнего балбеса, решает, что служба в столице ему только навредит и потому отправляет сына в противоположную сторону:

- Был бы гвардии он завтра ж капитан.
- Того не надобно; пусть в армии послужит.
- Изрядно сказано! пускай его потужит...

Знай Андрей Петрович наперед, сколько придется потужить его единственному и горячо любимому Петруше в Оренбургском краю, наверное, согласился бы на все столичные приключения. Так, наверное, и родители Ильи Ильича оставили бы сына дома, в родной Обломовке, если б предвидели его диван на Гороховой. На диване-то лежать и дома можно, еще и с видом на сад – приятней да и дешевле уж точно. Стал бы Илья Ильич уездным судьей – место почетное, нехлопотное, почетное. Кто внушил старшим Обломовым мысль отправить ненаглядное взлелеянное дитятко в пекло столичных сует? Или сами они, как отец Гринева, решили, что сыну пора взрослеть и закаляться холодом жизни?
Но у Пушкина жизнь Гринева это роман-воспитание о превращении мальчика в мужчину. И Гончарову незачем повторять этот сюжет. Он пишет роман о невзрослении, историю имаго, окуклившейся личинки, застывшей в своем развитии, замершей в теплой смоле березовых рощ Обломовки.