5
Сентябрь, и осыпается листва
на новую мозаику в бассейне,
прохладою сменяется жара,
и толпы римлян в поисках спасенья
уже не лезут в обмелевший Тибр.
На берегу вкушают хлеб и сыр,
и персики, и разливают в чаши
дешевое ритейское вино,
столь Августом любимое. Давно
не пил его... теперь не то, что раньше,
чуть выпьешь – начинает сердце биться,
как будто в сети пойманная птица,
да и болят суставы от вина.
Над Римом ночь по-прежнему нежна,
и ветер вновь приносит запах с моря,
и нагоняет тучи на луну.

Уж сорок дней, как Август умер в Ноле,
нет и не будет равного ему.
«Прощай», – сказал он и взглянул в окно,
а там закат дымился, догорая.
Прощай и ты. И я тебя прощаю,
хотя теперь, мой Август, все равно.

6
Прости, но я приехать не смогу,
не вырваться ни сушей и ни морем.
Любимая, не стой на берегу,
смотря на небо со слезой во взоре.
Иди домой и ларам поднеси
пирог медовый, мяса, рыбы, спаржи,
подруг своих веселых пригласи,
и за победу поднимите чаши.
Живите в благоденствии. Всё сон,
всё, кроме настоящего, в котором
ты над моим склоняешься письмом,
и солнце освещает вечный город.
Конца войне не видно. Горизонт
весь заткан белым снегом. Боги дремлют
и нашей жертве пламенной не внемлют,
и замерзает меотийский порт.

7
О чем сказал на встрече император?
О том, что будет завоеван мир,
что Август сам является солдатом.
С холма был виден судьбоносный Тибр,
и в нем плескались маленькие дети,
а мать сидела рядом на траве,
связав узлом платок на голове.
Два рыбака перебирали сети,
а дальше, там, где начинался брод,
в реке стояли лошадь и телега.
Сказал еще, что любит свой народ.
Я восхищаюсь этим человеком:
он прост и не боится ничего,
столь много сделал, победил столь многих,
что заслужил бессмертие в итоге.
Но старость настигает и его.
И Рим, увы, придется передать
наследнику – да будет он достойным.

Детей из Тибра вытащила мать,
в телегу сел возница беспокойный
и прочь уехал по своим делам,
а утром я, любимая, уеду
живые жертвы приносить богам
за нашу неизбежную победу.

8
Проклятая болезнь гемикрания
ко мне опять приходит по утрам
и превращает благодатный свет
в куски металла, бьющие по нервам.
Здесь в атриуме женщины собрались,
как водится, судачить о пустом.
Одна, с браслетом крупным на руке,
украдкой в мою сторону взглянула.
Послать раба, пусть именем моим
прогонит их, чтоб в доме не галдели,
а впрочем, вот они уже уходят,
хвала богам, стихают крики их.
В дверном проеме вижу я левкои
пурпурные и белые под ветром,
и кажется, сейчас гроза начнется,
начнется ливень летний, и опять
водою переполнится имплювий.

Сообщают, что в провинции глухой
волшебник проповедует евреям,
что надобно раздать свое именье
и неотступно следовать за ним.
А я раздал бы, но жена и дети
меня отравят раньше или раб
во сне послеобеденном зарежет.
Куда мне? Стар для подвигов таких.
Но, видно, есть в той проповеди правда.
Вот боль прошла. И радуешься свету.
Слаб человек, душа еще слабей.
Та женщина с серебряным браслетом,
давным-давно она была моей.
Но я был глуп. Она ушла к другому,
и вскорости его забрал Харон.

Из пламенем охваченного дома
что спас бы я? Я взял бы лишь огонь.

9
«Луций, зачем ты поехал на север?
Снова я мучаюсь вместе со всеми,
ночь напролет я мечтаю о сне,
что ты забыл в этой дикой стране?
Здесь лишь холмы травяные и лес,
белые мухи слетают с небес,
грязь на дорогах, туманы над морем,
бритты, живущие местью и горем,
Луций Север, ты не выживешь в Йорке,
центурионы свирепы, как волки,
в небе огромная светит луна».
Юлия Домна стоит у окна,
шепчет, как будто слова заклинанья:
«Рим, наше теплое море, свиданья,
дети, что строят дворец из песка,
Луций, в душе моей страх и тоска,
дети твои, Каракалла и Гета,
ждут твоей смерти, им в радость всё это,
делят у смертного ложа страну,
Рим низвергают в раздоры и тьму,
топчут ногами пурпурную тогу,
и ничего я не сделаю им!»
Мертвым, как должно имперскому богу,
Луций Север возвращается в Рим.