Тут вышла долго готовившаяся к печати книга швейцарского мыслителя Дени де Румжона «Любовь и Западный мир» — и да, можно сказать, что она о романтике.

«Романтическое» для Ружмона не есть что-то игриво-галантное, но и не возвышенное в «хорошем» смысле. Речь про парадоксальный, самоотменяющий, иномирный характер трубадурской обреченной любви, отвергающей плоть. Для такой куртуазности «прекрасная дама, не знающая милосердия» хороша именно своим отсутствием, а любовь Тристана и Изольды — лежащим между ними мечом. Метафизические основания куртуазной традиции Высокого Средневековья Ружмон видит в катаризме, манихействе и гностицизме Южной Франции. Поэтому конечной точкой страсти оказывается слияние в смерти, почти практика endura, растворяющая Я.

Таким образом, по Ружмону, нерв того, как разворачивается европейская трактовка любви, связана с противостоянием гностицизма и христианства. Точнее, через каркассонские веяния мистической страстью оказывается инфицирован и католицизм, от Рейнских мистиков до Франциска Ассизского. Чем-то это напоминает Розанова в «Людях лунного света», только тот заостряет мысль об аскезе до проблемы отрицания плоти христианством как таковым. Известно, что ереси будят протест куда более сильный, чем принципиально иная метафизика, кривое зеркало — это все еще зеркало.

Здесь имеет смысл держать в уме, что Ружмон — протестант, а в этой традиции мистических «ступеней к Богу» вовсе не существует. Так что никаких экстазов, будь то отрешенность Мейстера Экхарта или исихастское устремление взора ума на пуп, если бы речь зашла и об этом. Ну и никакой там губительной страсти в общине. Правда, стихия речи выдает: обаянию трубадурской страсти не может противиться сам Ружмон, чьи пассажи о плавящем аскетическом Эросе куда поэтичнее рассуждений про идеал Агапе. Не случайно он оказывается так захвачен вагнеровским воплощением средневековой легенды о странной любви.