надену очки посмотрю под камешком загляну в водосточную трубу а может, они прячутся за балясиной?
иду и различаю и от этого так хорошо что даже ненароком подумаешь что поэты вроде блока или бородина хитрят или просто боятся что их строчку отыщет кто-то другой
ходи и будь непорочен милосердия, а не жертвы — это бог говорит о стихах
*** вода большая п а д а е т к гортани льне шумит себя не слышит из синих глазок льет и прерываясь дышит
она не любит, когда с ней поступают бесчестно. когда от нее прячутся в рукава оверсайз-плащей (что стало с греческими тогами) и опускают голову чтобы не испортить прическу. хотя это она здесь самая маленькая. и смотрит сиротливым цветочком неважно откуда: сверху или снизу.
а город неспокойный дождем дрожит послушай здесь не устоишь невольно не выдержишь и сляжешь
и вода больная на седьмые сутки как башня рухнула на площади прибила незабудки гвоздем к земле
(в продолжение “Фрагментов любовной речи” Ролана Барта)
КАСАНИЕ. Геометрия тела влюбленного обусловлена ощущением таинства, жаждой возвращения во что-то, что греки именовали домом.
1. Влюбленный субъект избыточен, амбивалентен, внутренне противоречив – метафора батарейки, закон мира. Он покрыт сухой корой рептилии для всего вовне – и в совершенстве бескож перед объектом любви (перед тобою слезы лью, твоей защиты умоляю – письмо Татьяны к Онегину); он как никогда утвержден в своей любви – но и безопорен в ней, как мягкий птенец, каждую секунду рискующий выпасть из гнезда, и здравомыслящие говорят ему: угомонись, иначе ты свернешь себе шею; ему ничего не нужно от объекта любви, кроме того дара восхищения, который уже случился и теперь навсегда с ним – но он желает присутствия, соприкосновения (тонкое со-расположение, чудо геометрии: мать и ее дитя, совершенство заботы, любовное внимание, Ляля и Пришвин).
2. Характер этого соприкосновения не эротичен, но сакрален: через него любовники обмениваются таинственным знанием, родственным знанию слепого человека, пальцы которого впервые касаются внутренней стороны листа мать-и-мачехи (шерстяная нить,тихая мудрость, ценное соседство: Сократ и Агафон, “Пир” Платона, 175е).
3. И если так, то влюбленный – не хищная птица, а стремящаяся к идеалу неподвижности панда, большое доверчивое тело, погруженное в созерцание имманентных миров любви. Тело влюбленного, стремясь покрыть собой всю доступную ему поверхность любимого объекта, становится в полном смысле формой – так панда обнимает свое теплое дерево, готовая забыться в нем, уснуть. Здесь это тело обнаруживает свое естественное место, здесь оно готово наконец успокоиться.
