Медея / Medea (реж. Ларс фон Триер, 1988)

Когда «Медею» Еврипида поставили впервые в 431 году до новой эры на Великих Дионисиях, греки не оценили работу драматурга, присудив ему третье (то есть, последнее) место и отдав победу Евфориону. От Евфориона до наших дней дошло ровно ноль произведений, а вот трагедия его соперника стала базовой классикой европейской литературы.

В 1988 Ларс фон Триер обратил внимание на сценарий несостоявшейся экранизации «Медеи» за авторством Карла Теодора Дрейера и довёл дело уже покойного на тот момент режиссёра до конца.

Учитывая то, в каком ключе античный трагик переосмыслил известный миф, не трудно понять, почему его постановка вызвала скорее недоумение и возмущение у соотечественников и породила насчёт себя недобрые слухи. Еврипид совершил неслыханное по меркам своего времени. Так, в его варианте неправым предстаёт как раз Ясон, который, прибыв в Коринф, соблазнился перспективой властвовать этим краем, а также красотой молодой дочери царя Главки. Хотя он и обещал выплачивать алименты на содержание детей от своего прошлого брака, его истинные побуждения и намерения от глаз мудрой Медеи не укрылись. Она решает отомстить, оставив бывшего мужа сразу и без жены, и без потомства.

Дрейер не отступает от оригинального текста практически ни на шаг. Он сохраняет оригинальный сюжет и даже расстановку акцентов. Единственное сильно отличие в том лишь, что автор сценария, оставив греческие имена, перемещает действие в средневековую Скандинавию. Устанавливается странная преемственность между эпохами и народами, и в то же время картина приобретает за счёт этого смещения слегка абсурдный оттенок.

В современном сознании детоубийство – тяжкое преступление, и есть искушение осудить героиню, уйдя в рассуждения о том, как ей следовало бы поступить. Однако древние тексты нужно читать, помня о пропасти между сегодняшней и древней моралью. В языческой картине мира человека как отдельного существа просто не существует. Есть род. Поэтому-то и должны умереть отпрыски Ясона, пусть даже Медея – их мать. Несостоявшийся царь Коринфа – хуже изменщика, он – предатель, и настоящая месть возможна только при уничтожении его рода на корню. Дрейер, правда, позволил себе чуть скорректировать кульминацию. В его прочтении старший сын понимает, что должно свершиться, и добровольно идёт на смерть.

Стоит обратить внимание на одеяния героев. С одной стороны – Главка, облачённая в свободную белую сорочку: воплощение невинности и чистоты. С другой – одетая в плотно прилегающее к телу чёрное одеяние колхянка. В случае с Медеей чёрный – цвет траура: по вине подлеца Ясона в ней умерла жизнь и угас свет. Вместе с тем, за белым цветом срывается ещё и духовная пустота, противостоящая глубине характера и ума главной героини.

Необычен ландшафт. Условный Коринф – это болотистая и туманная местность. Сырой, удушающий тяжёлым воздухом край созвучен с отношениями между Ясоном и Медеей, с трясиной, в которой погрязают их души. Окружает эти гиблые территории бескрайняя пустошь, где выживает только трава.

Неподалёку есть пляж и море – многозначный символ:, это и свобода, и смерть, и умиротворение.

В «Медее» Триер больше фокусируется на лицах: здесь немало крупных планов, и внимание акцентируется на мимике, позах, по-нордически сдержанных движениях. Несмотря на эту особенность, фильм иногда радует просто невероятно красивыми кадрами, например, вид сверху на мечущегося в го́ре Ясона, траву вокруг которого колышет немилосердный прибрежный ветер.

Однако то, что фильм снимался для телевидения, всё же бросается в глаза. Дело не то в технических недостатках, не то в дешёвых спецэффектах, которые нарушают эстетику фильма.
Почти любительская съёмка на ручную камеру – отличительная черта раннего Триера, но исправно работает этот приём тогда, когда имитирует документальность съёмок. Этой-то натуралистичности и не хватает «Медее».

Хороший ли это фильм? Определённо. Перед нами узнаваемый ранний Триер, который уже выработал собственный почерк. Взгляд же его на древнюю пьесу свеж и необычен. Однако и на бессмертность экранизация не претендует.
8/10