Мигель де Сервантес Сааведра. «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» (1605 / 1615)

О Дон Кихоте сказано уже столь много, что даже и не знаешь, что ещё добавить, если только не закапываться в какие-то малозаметные нюансы из области текстологии или хотя бы герменевтики. Поэтому я как читатель оставлю по его поводу лишь несколько комментариев.

В общественном сознании вообразивший себя странствующим рыцарем испанец ассоциируется прежде всего с легендарной битвой с ветряными мельницами. Но хотя эпизод этот, несомненно, яркий, он умещается в полторы страницы и лишь предваряет другие, не менее, а то и более абсурдные «подвиги» ламанчца. Причём вопреки популярному заблуждению, Дон Кихот – вовсе не полоумный искатель приключений. Вернее, безумие его идёт рука об руку с ясным умом, и у всех, кого он встречает, он вызывает когнитивный диссонанс. Больше того, порой закрадывается подозрение, что он осознаёт бредовость своего предприятия и даже ставит под сомнение реальность некоторых своих приключений, но одновременно свято верит, что он – надежда странствующего рыцарства. Это такой пограничный герой, находящийся ровно посередине между здравомыслием и сумасшествием.

Хотя произведение задумывалось как пародия на рыцарские романы, «Хитроумный идальго» получился гораздо больше, чем обычная сатира. Это монумент, опередивший своё время лет так на 300-350. В XVII веке никто слыхом не слыхивал про «деконструкцию» и «постмодернизм». Но именно ею и занимается Сервантес. «Дон Кихот» – это текст о тексте, осмысляющий все известные на тот момент жанры литературы, и то ли с иронией, то ли без, автор перестраивает свой слог соответственно нужному стилю. Уже пролог начинается с осознанного следования формальности: по правилам, необходимо набить текст поговорками, стихами и латинскими выражениями – но как? Тут на помощь писателю приходит его друг, и застрявший было автор успешно справляется с этой задачей. Пусть простак Санчо Панса изливает поток народных мудростей, а Дон Кихот с почерпнутой из рыцарских романов высокопарностью вворачивает цитаты из латинских текстов (которые его оруженосец всё равно не понимает).

Итак, как было уже сказано, перед нами роман, осмысляющий всё литературное наследие Европы. Тут есть вставные новеллы, подражающие пастушеским идиллиям, душеспасительные воспитательные повести, захватывающие истории о маврах и экзотических странах, второй же том, полностью сосредоточенный на Дон Кихоте и Санчо, Сервантес насыщает ещё отсылками к античной мифологии. В этой синкретичности «Дон Кихот» напоминает «Моби-Дика», но Сервантес зашёл, конечно, гораздо дальше Мелвилла.

Примечательно, что характер вставных новелл полностью соответствует их рассказчикам: каков он, такова и история – или, вернее, наоборот: какова история, таков и повествователь. Даже нравоучительная «Повесть о безрассудно–любопытном»» полностью анонимна и, что примечательно, впечатляет священника, таким образом намекая на церковную «литературу без автора», при этом будучи абсолютно светской.

Но самое поразительное, пожалуй, то, что Дон Кихот сам становится персонажем внутри собственной же истории. Так, в начале второго тома он читает книгу о самом себе, написанную неким арабом. Голос автора подчёркивает правдивость этого рассказа, противопоставляя его реально существовавшей подложной второй части «Хитроумного идальго». Тут впору задасться вопросом: а откуда этот мавр-историк знает, да ещё и в таких подробностях, подлинную биографию самопровозглашённого рыцаря? Так и выходит, что внутри романа Дон Кихот оказывается настолько же реальным, насколько вымышленным.

Наконец, стоит упомянуть уж совсем сносящий голову эпизод, где герой встречает самого себя. Он совершенно прав, утверждая, что нарядившийся в рыцаря бакалавр Самсон Карраско – вовсе не Самсон Карраско, только не замечает, что в лице приятеля встречает самого себя (не случайно студент окрестил себя Рыцарем Зеркал).

Полноценно разобрать «Дон Кихота» со всех сторон в коротком отзыве – задача невыполнимая, и это лишь несколько тезисов, которые нужны для понимания этого фундаментального произведения.

10/10