Неочевидные связи

Вступая в новые отношения, мы приносим с собой всю свою историю, стиль привязанности и привычные способы построения отношений. Но этот багаж не существует сам по себе — он обретает форму и оживает в пространстве конкретных отношений.

С одной стороны, то, что мы привыкли считать своим жестким характером («я тревожный» или «я избегающий»), часто создается и подпитывается прямо сейчас, в живом поле отношений. Наша тревога — это не просто личная изоляция, а в том числе эхо чужой дистанции. А чужая холодность может быть ответом на наш контроль. Мы не застывшие персонажи: с одним человеком мы внезапно становимся требовательными, а с другим — обнаруживаем легкость, о которой даже не догадывались.

С другой стороны, иногда мы замечаем, что с совершенно разными людьми разыгрываем один сценарий как под копирку. Так происходит в том числе из-за трудности в проживании изменений, уже происходящих внутри нас, и потому, что мы пока не улавливаем, какой неочевидный смысл скрывается за этим настойчивым повторением. Бессознательное словно пытается заговорить с нами на единственном доступном ему языке — через знакомую драму.

И здесь кроется самое интересное: мы часто разыгрываем старый болезненный танец не потому, что «сломаны», а потому, что это наш запутанный способ справиться с непредсказуемостью близости. Изменение начинается не тогда, когда мы пытаемся исключительно в одиночку переписывать свой багаж, а когда мы соглашаемся заметить, как эта сцена создается нами обоими.

О том, как поле отношений активирует наши паттерны и что происходит в пространстве между нами, размышляю в новой статье «Разыгрывания» →

Порой самое громкое в человеке — это не сила, а бессилие.

Мы часто показываем свою ярость не там, где нас действительно что-то полностью выводит из себя. Мы можем долго выдерживать сложность, неопределенность, давление, продолжать делать то, что от нас требуется, решать задачи, принимать решения, оставаться собранными. Иногда даже казаться теми, кто легко справляется с тем, что для других становится слишком тяжелым.

А потом какая-то мелочь вдруг становится последней каплей. Чужая ошибка, неудачный разговор, необходимость снова объяснять очевидное, ситуация, в которой ты понимаешь, что сколько бы ни старался, ничего не изменится. И тогда может показаться, что проблема именно в этой мелочи — в человеке, который не так ответил, в системе, которая не сработала, в обстоятельстве, которое оказалось неудобным.

Но ярость иногда появляется не потому, что что-то стало невыносимым. А потому, что слишком долго приходилось чувствовать себя беспомощным, неуслышанным, оказавшимся перед тем, что невозможно исправить одной только силой своего желания.

Есть переживания, которые не исчезают только потому, что однажды им не удалось найти место. Они могут оставаться внутри как готовность снова звучать, когда сегодняшняя ситуация неожиданно оказывается похожей на что-то уже знакомое. И тогда реакция становится больше самого события.

Если это повторяющаяся история, вместо того, чтобы старательно избавляться от своей реакции, полезнее будет посмотреть, что именно пытается быть услышанным. Что за этим напряжением хочет наконец получить место?

И какой опыт мог бы однажды встать рядом? — чтобы бессилие больше не оставалось единственным голосом, который способен говорить за нас. Делюсь своими размышлениями на этот счет в новой статье «Резонанс» →

Уже не первый раз читаю о такой тенденции в России — растет спрос на краткосрочные методы психотерапии под конкретные запросы.

В этом есть свои плюсы.
+ Терапия перестала быть элитарной услугой. Порог входа для клиентов снизился, теперь психологическая помощь доступна людям с небольшим бюджетом и коротким горизонтом планирования.
+ Повышение доверия к индустрии: Быстрые и измеримые результаты (например, снятие панических атак за 4 сессии) доказывают скептикам эффективность психотерапии, снижая общую стигматизацию в обществе.

При этом есть и минусы:
– Рынок превращается в «быстрое питание». Высокая текучесть клиентов и необходимость постоянно удерживать жесткий фокус ускоряют профессиональное выгорание терапевтов.
– Многие начинают отказываются от фундаментального многолетнего обучения в пользу быстрых 3-месячных курсов по краткосрочным техникам, что снижает общий уровень психологической грамотности на рынке.

В целом в условиях нарастающей неопределенности и понижения платежеспособности людей это предсказуемо и понятно. Тем более когда ИИ становится всё более массово используемым инструментом во всех сферах жизни, в том числе и в сфере психологического консультирования, задавая моду на быстрые решения в формате чата.

Если у нас примут закон о психологической помощи в наиболее радикальной редакции, где обязательным условием для ведения психологической практики станет именно высшее психологическое образование (сейчас закон находится в режиме «законодательного раскола», так как в Госдуме параллельно обсуждаются сразу две конкурирующие концепции регулирования), то ситуация изменится: это жестко ограничит рынок экспресс-курсов, хотя одновременно и сильно ударит по практике сильных специалистов без специализированного высшего. Но думаю в итоге примут вариант с длительным переходным этапом.

Значит ли, что долгосрочная терапия теперь перестаёт быть актуальной? Даже несмотря на то, что наборы на долгосрочные программы подготовки во многих институтах сокращаются, я думаю, что со временем, как раз наоборот, важность работы вдолгую будет только возрастать. Просто такой формат будет становиться всё более дорогим и менее доступным для большинства, превращаясь во всё более узкий сегмент всего терапевтического рынка.

Поэтому сегодня, когда человек выбирает себе модальность для личной терапии или обучения методу, все актуальнее стоит вопрос — что мне важно и в какую сторону я хочу идти для решения своих задач — личного и профессионального развития?

Лично для себя я понимаю, что мне как был, так и остается важен именно долгосрочный формат работы, что, впрочем, не отменяет интеграции и с рабочими краткосрочными инструментами. Но именно работа вглубь и вдлинную — самый ценный формат для повышения качества жизни, если конечно есть такая возможность (по деньгам и времени). Особенно сейчас, когда вокруг так много хаоса и разно направленных движений.

Мне стало интересно, а куда пошел бы я сам, если бы решил начать долгосрочную терапию сегодня? Поразмышлял об этом, и оказалось, что в первую очередь я бы смотрел не на модальность. Получилась целая отдельная статья об этом.

Почему мы нападаем на тех, кого боимся потерять.

Иногда нас ранит не то, что человек сделал что-то плохое. Наоборот. Он просто оказался другим. У него другое мнение. Другие желания. Другой взгляд на ситуацию. Он не согласился, не поддержал, не разделил важное для нас переживание. И внезапно внутри поднимается волна раздражения, обиды или ярости, которая кажется совершенно несоразмерной происходящему. В такие моменты мы обычно думаем, что защищаем свои границы или боремся за справедливость. Но если задержаться чуть дольше рядом с этим переживанием, часто обнаруживается нечто иное.

За агрессией нередко скрывается болезненная неспособность выдерживать разность. Для человека, чья история содержит опыт эмоционального пренебрежения, оставления или хронического дефицита признания, чужая инаковость может переживаться не как естественная часть отношений, а как угроза связи. Будто различие означает дистанцию. Дистанция — потерю близости. А потеря близости — отвержение. Тогда другой человек перестает быть отдельным человеком и незаметно превращается в того, кто должен подтвердить нашу ценность, поддержать наши чувства или разделить наше видение мира.

Именно здесь возникает парадокс. Чем сильнее нам нужен другой, тем труднее позволить ему быть другим. Любое расхождение начинает восприниматься как нарушение негласного договора. Его самостоятельность ранит. Его автономия вызывает тревогу. А его несогласие переживается почти как предательство. В этот момент агрессия становится не способом отделения, а попыткой сохранить слияние. Мы нападаем не потому, что хотим дистанции. Наоборот. Мы слишком нуждаемся в связи и пытаемся силой вернуть ту форму отношений, в которой другой подтверждает нас и не ставит под сомнение нашу картину мира. Поэтому многие конфликты оказываются не борьбой за независимость, а борьбой против чужой независимости.

В терапии этот феномен проявляется особенно отчетливо. Иногда клиент злится на терапевта не потому, что хочет уйти из контакта, а потому, что встречается с его отдельностью. С тем, что терапевт не всегда соглашается, не всегда понимает именно так, как хотелось бы, не всегда оказывается продолжением внутреннего мира клиента. В такие моменты терапевт легко может стать носителем всех тяжелых чувств: холодным, непонимающим, отвергающим или безразличным. Но часто за этой атакой скрывается не желание разрушить отношения, а страх их потерять. Если удается выдержать этот период, постепенно становится заметно, что настоящая боль находится глубже самой агрессии.

Там обнаруживается старая потребность быть увиденным.
Страх оказаться не важным.
Острая нужда быть выбранным.
Именно к этому месту агрессия обычно не хочет подпускать.

В обычной жизни этот механизм встречается гораздо чаще, чем кажется. Он появляется, когда партнер хочет провести вечер иначе, чем мы планировали. Когда друг придерживается другой политической позиции. Когда коллега не соглашается с нашим решением. Когда ребенок отказывается соответствовать нашим ожиданиям. Каждый раз возникает один и тот же вопрос. Можем ли мы позволить другому оставаться другим и при этом не потерять связь с ним?

Пожалуй, зрелость отношений начинается именно здесь. Не там, где люди думают одинаково. И не там, где между ними нет конфликтов. А там, где различие перестает переживаться как угроза любви.

Иллюзия тотального контроля — главная ловушка умного человека, который решается прийти в психотерапию. Нам кажется, что если мы досконально изучили свои защиты, назвали паттерны по именам и прочитали тонны профильной литературы, то мы управляем процессом.

На деле же эрудиция часто становится лишь более прочной, изящной броней, которая защищает нас от соприкосновения с собственной уязвимостью.

Поиск своего терапевта — это не обретение всезнающего гуру или стерильного мудреца. Это Встреча с Другим, рядом с кем можно наконец рискнуть снять свои «умные» маски, отказаться от необходимости казаться и просто побыть в моменте — со всей своей растерянностью и живой человеческой сутью.

Опубликовал у себя на сайте статью о том, как мыслящему клиенту обойтись с тревогой и сопротивлением на первой сессии, и какие пять вопросов стоит задать терапевту (и самому себе), чтобы не потратить время впустую.

Иногда люди представляют терапевтические изменения почти механически: как будто человек приходит с симптомом, получает новое понимание или проживает инсайт — и психика постепенно «перепрошивается» в более здоровую версию себя. Но в реальности внутренние изменения редко происходят линейно и спокойно. Очень часто настоящий сдвиг не происходит сразу и бесповоротно, порой изменения накатывают волнами, а порой сначала даже кажется, что становится только хуже. При грамотной терапевтической работе может происходить следующее: психика начинает чувствовать себя в безопасности и тогда очевиднее проявляется, набирает вес, становится заметнее то напряжение, которое раньше удерживалось в фоновом режиме, но способов справляться с этим напряжением, проживать его, у психики еще не наработано.

Поэтому даже самый тёплый терапевтический контакт далеко не всегда приносит сразу однозначное облегчение. Иногда после опыта Встречи — подлинной, не насильственной, не поглощающей — человек вдруг становится тревожнее, уязвимее, эмоционально чувствительнее. Как будто вместе с теплом контакта размораживается и память о том, насколько небезопасной близость ощущалась раньше. И именно здесь начинают происходить самые тонкие внутренние процессы: старые способы организации Self сталкиваются с новым опытом отношений, в котором больше не нужно всё время выживать.

Сны в такие периоды могут стать особенно важными. Не как мистические послания, а как особая форма психической работы, в которой переживание продолжает разворачиваться уже вне рационального контроля. Психика часто пытается переработать то, что днём было ещё невозможно до конца заметить и осознать. И тогда после тёплого, принимающего контакта человеку может присниться агрессия, конфликт, опасность, стыд или потеря. Не обязательно потому, что терапия «идёт не туда». Как раз наоборот — потому что внутри что-то впервые рискнуло стать более живым. Особенно часто во снах проявляется то напряжение, которое в бодрствующей жизни человек привык автоматически регулировать: как не спровоцировать другого, как сохранить достоинство рядом с чужим аффектом, как не исчезнуть в контакте, как одновременно остаться собой и не разрушить отношения. И тогда сон оказывается не откатом назад, а попыткой психики нащупать и освоить новую форму существования внутри старого конфликта.

Парадокс терапии в том, что изменения редко начинаются с исчезновения боли. Скорее — с появления внутреннего пространства, где эту боль больше не нужно немедленно вытеснять, рационализировать или превращать в симптом. Именно поэтому после хороших сессий люди иногда чувствуют не только облегчение, но и растерянность, злость, тоску или странную внутреннюю неопределенность. Потому что вместе с безопасностью приходит и возможность перестать быть настолько защищённым.

Поэтому это движение в терапии должно быть очень медленным и внимательным, без стремления подтолкнуть изменения, но постепенно создавать такие отношения, внутри которых психика сможет перестать тратить колоссальные силы на выживание в контакте. Где не нужно всё время угадывать степень угрозы, бороться за право на собственную субъектность или бояться быть окончательно поглощённым чужим взглядом. Тогда и сны постепенно меняются. Не потому, что исчезают конфликты, а потому что человек начинает переживать себя в них менее одиноким и менее беспомощным. В каком-то смысле изменения начинаются не тогда, когда человек перестаёт видеть тревожные сны, а тогда, когда у него появляется, высвобождается достаточно внутреннего ресурса, чтобы выдерживать их не как доказательство собственной недостаточности, а как живой язык психики, продолжающей искать путь к более свободной форме жизни.

Терапия в какой-то момент перестает быть поиском себя, движением к себе настоящему, подлинному, скорее она становится пространством, где постепенно появляется возможность выдерживать свою внутреннюю непостижимость без немедленного желания её чем-нибудь заткнуть. Возможность перестать относиться к собственной неопределенности как к поломке. Научиться быть рядом с собой не только в ясности, но и в страхе, растерянности, гневе или отвращении. Быть с собой не только в силе, но и в растерянности, сомнениях, уязвимости. Пожалуй, зрелость вообще начинается там, где я перестаю судорожно искать окончательную версию себя и начинаю осторожно, с интересом и сочувствием, обживать эту странную территорию неопределенности себя. И тогда внутренняя пустота уже не ощущается бездной, в которую проваливаешься. Она становится пространством дыхания. И жизни.

Иногда человек приходит в терапию с надеждой наконец-то «найти себя». Как будто где-то глубоко внутри должна быть спрятана подлинная, цельная версия личности — некий внутренний бриллиант, до которого нужно обязательно пройти сквозь наслоения чужих голосов и своих разочарований. И чем труднее кажется жить, тем сильнее может быть соблазн поверить, что существует таки эта окончательная форма себя, в которой больше не будет ни тревоги, ни сомнений, ни внутреннего конфликта, ни мучительного разрыва между «кем я являюсь» и «кем пытаюсь быть».

Но если всматриваться глубже, соприкасаясь с уходящей под толщу рациональных рассуждений сырой тканью переживания себя, постепенно становится очевидно, что сколько не копай, в самом центре человеческого существования не обнаруживается никакого застывшего ядра. А то что мы за него принимаем часто просто лишь еще одна идентификация с критически важными ожиданиями, в попытках приспособиться и выжить. Но стоит в этом месте иметь достаточно поддержки, принятия и признания, оказывается что нет окончательно оформленного «Я», которое однажды можно обнаружить как ценную, но потерянную вещь. Есть скорее бурлящее пространство. Живое, подвижное, часто пугающее своей хаотичностью, парадоксальностью и неопределяемостью. Где нет уже и дистанции между собой сегодняшним и собой возможным, благодаря которой кажется инициируется движение, изменение, развитие. Но именно эта внутренняя неполнота и делает нас живыми. Потому что всё окончательно завершенное перестает дышать.

Психика, как мне кажется, не терпит окончательной фиксации. В тот момент, когда я слишком жестко определяю себя — диагнозом, ролью, идентичностью, образом «настоящего себя», — я словно пытаюсь остановить течение жизни внутри. Зафиксировать реку. Превратить процесс в объект. Но жизнь сопротивляется этому. Self в гештальт-перспективе — это ведь не вещь, не структура, а процесс контакта. Не содержимое, а способ быть в мире. Поэтому так часто страдание рождается именно там, где человек отчаянно пытается, или был вынужден, обрести окончательную определенность: стать «достаточно хорошим», «исцеленным», «правильным», «целостным». Как будто неопределенность — это ошибка, а не фундаментальная данность человеческого существования. И тогда начинается бесконечное заполнение внутренней пустоты. Отношениями. Достижениями. Контролем. Объяснениями. Иногда духовностью. Иногда психологией. Иногда самой терапией, превращенной в очередной проект по улучшению себя. Но чем настойчивее попытка избавиться от внутренней незавершенности, тем сильнее тревога оторванности от жизни. Потому что пустота, от которой мы так бежим, — не дефект. Это пространство свободы.

Свобода вообще редко переживается как нечто комфортное. Гораздо чаще — как тревога, потерянность, необходимость выбирать без гарантий. Экзистенциальная открытость не дает устойчивой почвы под ногами. Она скорее предлагает научиться жить без иллюзии окончательной опоры. Не случайно человек так стремится спрятаться в готовые ответы, устойчивые идентичности, понятные конструкции. Это попытка защититься от хаоса и ужаса собственной незавершенности. Но именно способность не совпадать с собой до конца и позволяет нам любить, переживать, творить, меняться, прощаться, и начинать заново. Позволяет выходить за пределы вчерашнего опыта. Быть больше своих травм и одновременно не отрицать их. Быть больше своих историй о себе.

Самоценность человека или, иначе говоря, внутреннее знание о ценности себя зависит от многих факторов. В длительной психотерапии мы идем вглубину, затрагивая ранние пласты самоидентификации, складывающиеся из отражений ребенка значимыми взрослыми. Потому что во взрослом возрасте без интериоризированных внутренних опор ценность внешних оценок столь велика, что не позволяет хоть сколько-нибудь выдерживать одиночество, а значит и отдаление от важных Других всегда грозит разрывом связи и страхом непереживаемого стыда. Отсюда невозможность отходить и ужас покинутости при малейшем риске недовольстве Другого.

Однако по мере работы с токсическим стыдом, когда постепенно ослабевает хватка травмы, укрепляется Я, развивается чувствительность, всё большее значение приобретают текущие поступки человека и способность присваивать свои заслуги. Когда переживание «Я молодец» основывается на принимаемых сейчас решениях, решениях, а не только из импульсов и сиюминутных желаний, из всей полноты осознавания себя и своих потребностей. Например, мне не хочется чинить сломавшийся стул, но я считаю это важным и делаю это, несмотря на желание просто поваляться. Но теперь я решаю сделать это не из тревоги и не буду всячески избегать это делать, чтобы вообще не признавать и не замечать свой стыд, а потому, что это мой выбор с учетом всего, что вижу, слышу, чувствую и считаю важным.

Но мало сделать, важно еще и присвоить психологический результат, например гордость или радость. С этим часто тоже возникают сложности, ведь там где нет выбора, не будет и признания ценности его результатов. Бывает человек делает много, но в итоге никакой радости не чувствует. Потому что во-первых, «ну это нормально», а во-вторых, «этого всё равно недостаточно». Так, трудность с тем, чтобы замечать, впускать в себя, переживать и делиться своими чувствами создает замкнутый круг стыда и невозможность проживания нового опыта. Но по мере осознанной работы с первичной травмой и токсичным стыдом и формированием надежной привязанности в терапевтических отношениях появляется всё больше опор и ресурсов, чтобы начинать заботиться, а не преследовать себя (и других) в местах трудного опыта и присваивать результаты своих выборов.

Достоинство возникает и крепнет на достойных поступках. Но они появляются не на пустом месте, изначально они прорастают из принятия и подкрепляются признанием. Если вместо этого в ранние годы было много ожиданий, требований, эмоциональная отстраненность или истерические причитания взрослых, тем более если были окрики, насмешки или стыжение, я уж не говорю про насилие, внутри оказывается много боли, требующей утоления, и огромная дыра в принятии себя. Поэтому в терапии необходимо время, чтобы постепенно, через отношения безопасности, доверия и принятия появилось спокойное, пусть вначале и хрупкое, ощущение ценности себя, которое постепенно будет подкрепляться собственными выборами и умением присваивать их результаты.

Вот тогда максима, что «человека определяют поступки, а не разговоры о них» становится на своё место. Но человеку нужно время, порой много времени и разговоров, чтобы это стало не принуждением к счастью, а естественным внутренним знанием. Кроме того по ходу приходится признать, что движемся мы по жизни часто довольно хаотично, растерянно, вслепую нащупывая, извлекая, создавая свои смыслы и путь. Ошибаясь, пробуя и рискуя без каких-либо гарантий. Сомневаться, переживать, размышлять, разговаривать не менее важно чем действовать. И у каждого бывает это по-своему и нет никаких общих для всех аксиом.

Если я могу переживать весь спектр эмоций, значит моя жизненная энергия нигде не блокируется. Это и есть основа жизнестойкости. Ведь каждая эмоция важна и помогает не только лучше понимать себя и других, а значит сонастраиваться и адаптироваться к происходящему, но и проживать и проходить насквозь разные события своей жизни.

Видео - отрывок из фильма «Новая волна» (2025) о том, как в 1959 году снимали культовый фильм Жан-Люка Годара «На последнем дыхании», когда молодые критики журнала о кинематографе бросили вызов традиционному кино и сняли дерзкий новаторский фильм с минимумом средств, но максимумом импровизации и творческого хаоса.

Похоже в 2026 году нам всем предстоит снова и снова проходить через множество изменений. Чтобы оставаться в хорошем контакте с собой и жизнью, важно держать свою «навигационную эмоциональную систему» в исправности и тонусе. На видео актеры делают легкую разминку, чтобы максимально полно отыграть сцену.

Символически это и про терапию, и про всю в нашу жизнь - там, где я присутствую всем собой и, по возможности, претворяю это в любимое дело и наполняющие отношения, я живу и чувствую, что не напрасно, а не только выживаю, даже в самых казалось бы трудных обстоятельствах.

Терапия, это не только способ разобраться с текущими трудностями и перерасти свои травмы, но и практика оставаться живым, гибким, целостным, какой бы хаос не происходил вокруг. Присутствуя всем собой, прислушиваясь к слабым сигналам и всматриваясь при необходимости в фон и глубину, я не загоняю трудности вовнутрь и не коплю непроживаемое, а значит меньше разыгрываю прошлого и рискую жить, быть и любить прямо сейчас. В любые времена.

Грусть как медитация на подлинность и сострадание.

Одно из самых сложных, противоречивых и загадочных чувств - это грусть. Сложное, потому что предаваться печали многим кажется опасным занятием, которое отвлекает от созидательной радости и счастья, более того, кажется что грусть может затопить, поглотить настолько что лишит сил жить, превратившись в кошмарную депрессию, быть в которой никому не пожелаешь и выйти из которой мучительно сложно.

Противоречивое - потому что грусть может переливаться множеством оттенков и отзвуков от душевного томления в безотчетной тоске и мучительных переживаний тёмной ночи души до светлой меланхолии и предчувствия свежего дыхания жизни. Грусть может как лишать сил действовать, так и наполнять тихой радостью сопричастности с другими и создания новых смыслов.

Загадочной же грусть предстает нам по причине того, что несмотря на все страхи и опасения, она является неотъемлемой частью любви и роматических образов в музыке, поэзии, искусстве, да и жизни вообще, ведь как известно «на три четверти мы состоим из слез», даже если отчаянно противимся этому. Более того грусть является неизбежным ингредиентом мистических и трансцендентных переживаний человека.

Трудности с проживанием грусти, особенно в таком наиболее сгущенном процессе как горевание, очевидно связаны с обьективной сложностью проживания боли и запретами, а значит и страхом, злостью, стыдом надежно «защищающими» от соприкосновения с наиболее уязвимыми темами и частями себя, порой травмированными и вытесняемыми. Тем более когда и в культуре эти защиты старательно культивируются. Но грусть как раз и создана природой и призвана эволюцией, чтобы проходить боль потерь и отчуждения насквозь, обновляясь, чтобы не только выживать, но развиваться как чувствительный организм и расти психологически и духовно.

Кроме того, что грусть помогает прощаться с ценным, но отжившим, греет место в сердце для нового и усиливает стремление найти смысл, она учит состраданию и открывает сердце для любви. Без грусти любовь невозможна, именно грусть помогает проживать неизбежное разочарование после идеализации, и в другом, и в себе. Чтобы встречаться, а не завоевывать; затрагиваться, а не соблазнять; принимать, а не стремиться изменить. Я скажу даже более радикально - не познавший грусть, любви в полной мере недоступен.

В грусти невозможно увязнуть, чего многие бояться, если она проживается всем собой, как телесный, эмоциональный процесс, как экзистенциальный опыт, вязнут как раз в руминациях, мыслительной жвачке, невротическом стыде, как способе не допустить переживание грусти. Именно так, как правило, приходилось приспособиться ребенку ко взрослым, неспособным самим выдерживать грусть, передавая это «наследство» через поколения.

Если я могу плакать, значит я уже не потерян для себя, мира и других. Потому что кроме того, что слезы облегчают страдания (это доказано научно), они еще и помогают разглядеть лучшее в себе и Другом и говорят яснее тысяч самых правильных слов.

Грусть как процесс, осознанно проживаемый всем собой, когда приходит время для этого, замедляет и может на время обесточивать. Для человека погруженного по макушку в культуру всепоглощающего успеха и позитива это кажется неоправданной тратой времени, но именно это замедление и есть природой и эволюцией обусловленная способность человека обновляться и восстанавливаться через расслабление, соединение с подлинностью себя и сострадание к другим. Без этого я незаметно превращаюсь в функцию, робота, машину.

Без возможности грустить происходит огрубление и отсоединение от себя и других - живых, человечных, полноценных. Когда это длится годами, десятилетиями, всю сознательную жизнь, неудивительно как трудно бывает вернуться к своей природе. И для этого нам нужен Другой, открытый для всех чувств сам и принимающий, позволяющий, помогающий с их проживанием своим присутствием. Повезло если жизнь сведет с таким человеком. Вдвойне повезло если изначально это был кто-то из близких в детстве. Но с годами, везение, как и невезение, всё неотвратимее превращается в выбор самого человека.

Когда человек раз за разом приносит на сессии обиды и жалобы, самообвинение и страдание, терапевту, с одной стороны, важно заметить ранимость человека и выйти навстречу его страданию с сочувствием и принятием его боли. При этом, важно постепенно делать видимой и символическую подоплеку конфликта «я vs они» - а именно расщепление на «идеальное или ужасное», что и является сердцевиной позиции (само)обвинений и преследования, из которой и прорастает токсический стыд в разного рода формах.

Перманентный конфликт «я vs они» это, как правило (как правило потому что бывает еще ситуация травмы, хотя часто травма как раз и становится более вероятной именно благодаря хрупкости расщепленного состояния), отражение расщепления на совершенное-уродливое, где нет места ни амбивалентности, ни сложности, ни полутонам. Это застревание в состоянии и мышлении изолированности и преследования.

Перейти из позиции изолированности и преследования к позиции несовершенства и заботы - значит интегрировать полюса «хорошего и плохого» в возможность быть разным, для себя и других, и это становится возможным, лишь получая достаточно поддержки в проживании разочарования и горевания. Не избегая или перешагивая как можно быстрее трудности в стремлении к идеалам, а проживая разочарование и горюя о неизбежных потерях, в том числе и своих ожиданий об идеальных родителях, мире, себе и особенно о потере своего всемогущества и тотального контроля над жизнью.

К этому невозможно прийти просто поняв это логически, это можно только пережить, причем рядом с Другим (и теперь это терапевт, потому что родители не могли), кто может выдерживать и тревогу, и злость, и стыд, и вину в этом процессе взросления человека, быть рядом, утешать и в том числе своим примером в отношениях помогать проходить это насквозь.

А потом человеку придется еще научиться заботиться о себе (и близких, но сначала о себе, потому что попытки заботиться о других не замечая себя приводят лишь к выгоранию) во всей полноте этого слова (физически, эмоционально, материально, экзистенциально) там, где раньше привычно осуждал, обвинял, нападал прямо, или пассивно, или отводил взгляд, замещал чем-то, убегал, не в силах принимать и переживать всю сложность, переплетенность и многомерность человеческого существования .

P.S. И здесь хочется, как и ко всем постам про терапию, прикрепить перманетное напоминание о том, что, конечно, никакое самое правильное концептуальное видение и сама терапия не сделают человека неуязвимым для боли и всегда готовым к проблемам. Это как раз процесс обретения человеком возможности встречаться со своей уязвимостью, жить с болью и со всем человеческим (сомнениями, незнанием, непониманием, неподконтрольностью Другого и жизни) сквозь это, чтобы оставаться живым, а не превращаться в эффективный механизм преодоления трудностей. Смысл терапии как раз в том, чтобы при всем стремлении к лучшей жизни и поиске возможностей для этого, и это совершенно нормально, жить по возможности полнокровно (принимая в том числе неизбежность и важность и страха, и злости, и отвращения, и радости, и горя) прямо сейчас, а не в ожидании чуда, совершенного Другого, прогресса или избавления, когда всё станет исключительно хорошо. Будет по-разному. И это ограниченное по времени предложение.

«Грубым дается радость
Нежным дается печаль …»
Сергей Есенин

Женское в мужском, как впрочем и мужское в женском, сложно принимать, потому что сколько не взбалтывай и не перемешивай, это не выглядит для большинства так, как чувствуется изнутри.

Гибкость, чувствительность, мягкость мужчины, как и твердость, напористость и прямолинейность женщины до сих пор многим кажутся странными, а то и неприемлемыми, но даже те, кто ищет эти черты в потенциальных партнерах, часто не готовы принимать и сопутствующие теневые стороны: сложность с настойчивостью у таких мужчин и эмпатией у таких женщин. И это лишь очередное упрощение.

Ведь поляризация этих качеств лишь отчасти обусловлена биологией. Во-многом это следствие многовековых культурных паттернов, а значит и бессознательных программ воспитания и обучения. И сегодня эти протоптанные поколениями дорожки, ставшие ментальными траншеями начинают всё большим количеством людей опознаваться как антропологические адаптации, ставшие когда-то важными для выживания людей, но сегодня теряющими свою актуальность.

В каждом человеке, вне зависимости от гендерной принадлежности, есть и твердое, и мягкое; и рациональное, и чувственное; и сильное, и слабое. И каждый может выбирать и принимать для себя тот баланс этих и других качеств, который помогает жить, а не обслуживать чьи-то ожидания. Это не только про гендерные стереотипы, но и про многие другие, которые порой начинают крошиться на глазах. И тогда можно цепляться за старое, а можно не только пытаться разглядеть логику этого процесса, но создавать свои личные смыслы и наполнять ими формирующуюся и формируемую реальность.

И вот психотерапия для многих становится такой вот практикой обнаружения, принятия, свободного выбора своего индивидуального пути и заботы о себе в этом смысле. И не только для тех, кому не повезло с принятием в детстве, но и для тех, кто вступая в очередной этап своего взросления, начинает переосмыслять себя и свою жизнь, и обнаруживает, что жизнь ставит перед новыми дилеммами, ответов на которые нет априори даже при самом счастливом детстве.

Смыслы эти скорее вызревают перед интересом и страхом осознанной свободы, перед возбуждением жизни и безысходностью смерти, перед тревогой бессмысленности и грустью одиночества. И слово забота приобретает в том числе и экзистенциальный смысл, сплетая воедино эстетическую и этическую грани жизни.

И тогда, при всей важности того, какой я мужчина или какая женщина, не менее ценны открытия и того, а какой я человек. В отношениях с миром, с другими, с собой. И без радости и печали здесь никак не обойтись.

Иногда получить реальный профит от долгосрочной терапии получается только когда ее заканчиваешь. Потому что, так бывает, что по-настоящему себя безопасно можешь почувствовать только когда никак не зависишь от человека. И если и готов услышать что-то действительно глубокое, то уже от чужого, разрывая с ним отношения. А терапевту хватает такта, терпения и профессионализма пройти по тонкому льду между желанием зайти за буйки явного и страхом обвинения за попытки удержать человека подольше в терапии. Помочь удержаться, чтобы было достаточно опыта надежных отношений, чтобы все-таки зайти на территорию неочевидного. И потому, что попытка закончить может значить как укрепление субъектности, так и способ обезопасить себя от соприкосновения с самыми трудными и порой невозможными переживаниями. Иногда эти две вещи совпадают.

Одна из задач длительной терапии - за симптомами заметить и начать осваивать глубинный процесс, из которого и прорастают те трудности, с которыми приходит человек. Процесс этот будет неоднократно воспроизводится в способе контактирования с терапевтом и терапевт может заметить себя «невольным» актером этого сценария. Невольным в том смысле, что будет сталкиваться с контрпереносными переживаниями и импульсами в контакте, но пока можно будет только догадываться о чем они в контексте жизни человека напротив. И только когда станет возможным, прямо или косвенно (например через метафоры), обсуждать разыгрывающийся здесь и сейчас «спектакль», где у каждого свои роли, согласно прошлому опыту, появится то непрошеное, что постепенно будет прояснять процесс, доставляющий страдания человеку, то, зачем он был когда-то реализован и как теперь человек участвует в его воплощении.

Само приближение к этому процессу у человека может вызывать боль, ужас и отвращение, но психика будет упорно бессознательно его пытаться воспроизвести - и как приближние к тому что когда-то стало важным, и в бесознательной надежде его перерасти. То есть от терапевта в этом месте будет ожидаться и участие в его воспроизведении, и, одновременно, готовность не делать больно - задача трудновыполнимая, но необходимая для его освоения. И смысл терапии не сделать это полностью безболезненным, это невозможно, а создать настолько надежные отношения, в которых станет возможным постепенно свидетельствовать и проходить эту боль насквозь, встречаясь с ней и обнаруживая, что теперь, здесь в контакте с терапевтом, это постепенно все менее катастрофично и всё более выносимо, потому что Другой здесь не пытается тебя унизить, воспользоваться или даже уничтожить, а может сочувствовать, присутствовать и помогать обходиться с этим осознанно, оставаться в диалоге для реализации своих потребностей, а не отшатываться или закрываться.

Порой дойти до осознания этого процесса получается только через неоднократные приостановки терапии. Потому что, например, только так человек и привык справляться - уходить и на какое-то время приходить в себя после настойчивых попыток приближения, в невозможности соприкасаться со своими чувствами. Или потому что терапевт как Другой не может достаточно входить в отведенную ему роль и при этом начать играть ее по-новому. Но постепенно приходит осознание, что весь этот имерсивный спектакль не может быть разыгран и осознан исключительно одним человеком - это всегда дело двоих и их взаимодействия. Иногда терапевту удается замечать что-то неочевидное и тогда искусство психотерапевта здесь во-многом в том, чтобы нащупывать ту грань между своим присутствием и включенностью в другого, между удержанием переноса и «вскрытием карт», чтобы помогать человеку не убегать в привычные защиты и не пугаться своих чувств, а оставаться в диалоге. Но нащупывание этой грани это тоже процесс, в котором участвуют двое. И пока один не готов или готов только отходя на безопасное расстояние, терапевту приходится принять в том числе и окончание терапии как надежду на возможность для человека продолжить потом, возможно уже с другим терапевтом.

Терапевтическое «зачем» направлено к прояснению ускользающего от внимания сейчас и поэтому неизбежно определяющее его, как фон определяет фигуру. Часто мы не можем изменить фон, но само прояснение наблюдаемого порой кардинально меняет и самого наблюдателя. В этом и смысл терапевтического «зачем» - создание (хотя мне здесь больше нравится глагол «освоение») такого качества своего «как» здесь и теперь, которое бы изнутри откликалось как «мое, подлинное, настоящее». Тогда в полной мере начинает раскрывается измерение моего бытия с Другими. Именно в этом движении к себе подлинному, не оторванному, но связанному с другими, и раскрывается значение «зачем?», именно в этой логике «зачем» и приобретает всю свою силу, неизбежно ускользающую когда нет достаточного внимание к «как?». Тогда приходит, не на словах, а на деле и в теле, способность замечать и различать свои состояния и то как я с ними обхожусь, что выбираю делать. Из заботы, благодаря освоенности в «как» и доступной ясности «зачем», а не в (само)обвинении и преследовании. Здесь думаю и лежит грань между усилием и насилием. И во-многом, мы в терапии нащупыванием этой грани и занимаемся.

Идея того, что физическое и эмоциональное состояние может влиять на восприятие и мышление не нова, многие это знают, но вот проводить грань между усилим и насилием бывает затруднительно. Вроде простые вещи: не выспался - поспи, голоден - поешь, расстроен - расскажи, хочешь побыть один - отойди, не понимаешь - спроси, нужна помощь - попроси, отказали - не значит плохой. Но простота эта обманчива, особенно для тех, кому приходилось в семейной системе так адаптироваться, что легче или даже важнее было - не замечать себя; не чувствовать злость, грусть, отвращение, а то и радость; не спрашивать, не ждать помощи или, наоборот, уворачиваться от грубого вторжения, манипулятивного влияния или пренебрежения. Когда саморегуляция и ориентировка были затруднены, а то и просто опасны.

Без внимания к своему телу и эмоциям, я превращаюсь в робота, управляемого идеями, но чуждого себе и другим, и грань между усилием и насилием стирается. Поэтому так важно идентифицировать своё состояние и переживания рядом с другим, уметь отделять одно от другого и не делать скоропалительных выводов. Чем лучше я могу дифференцировать свои состояния и эмоции, и владею языком их описания, тем больше возможностей для саморегуляции, а значит и шанса позаботиться о себе (а значит и о другом) в трудную минуту. Поэтому в длительной психотерапии и уделяется так много внимания тому, чтобы человек замечал, что переживает прямо сейчас, в том числе и как это выражается телесно, и говорил это прямо, словами.

Но это только первая часть терапевтического уравнения, часто длительная часть, потому что по ходу, как правило, приходится осваивать и то, что психоаналитики называют депрессивной позицией, а по-простому говоря я бы назвал способностью разочаровываться, горевать, принимать свои ограничения и амбивалентность реальности. А вот дальше на сцену выходит вторая важная часть - это способность осмыслять свои переживания и выбирать теперь как с ними обходиться с учетом видения всей полной картины своей жизни. Не убегая и не прячась от сложных переживаний, но и необязательно сразу потакая своим импульсам (хотя сначала часто приходится научиться и этому, только тогда появляется выбор), но постепенно расширяя свою внутреннюю психологическую емкость выдерживать, давать себе достаточно времени переживать возникающие эмоции, позволяя им какое-т время быть, чтобы проходя сквозь них снижать их тотальность, обнаруживать разные чувства и дальше делать осознанный (признавая впрочем и свою ограниченность в этом) выбор из всей полноты себя - эстетического, этического, трансцендентного пластов своего существования.

Но сначала, часто не один год, сессия за сессий человек просто описывает свои переживания - тогда (прошлый опыт), теперь (текущий жизненный контекст), сейчас (в отношениях с терапевтом). Говорит и слышит отклики терапевта из внимания, принятия и заботы. Это важно и с точки зрения освоения себя психологически, и с точки зрения формирования надежной привязанности с Другим, которая постепенно укореняясь, становится фундамент самоопределения и заботы. Потому что забота, в отличие от опеки, ориентируется на субьектность, индивидуальные потребности конкретного человека, а не на чужие представления о правильном и полезном.

И тогда важной составляющей заботы является терапевтическое «зачем?», оно расширяет угол зрения «как?». Терапевтическое «зачем» - это не общие рассуждения на какие-то темы, это осмысление своего «как?» сквозь пласты опыта. Например. Для чего я сейчас злюсь? Зачем мне эта обида, с которой я живу? Для чего я постоянно убегаю из отношений или, наоборот, не выдерживаю малейшее отдаление другого? Терапевтическое «зачем» направлено не в прошлое или будущее, оно скорее движется сквозь время, выслеживая глубинную логику происходящего растянутую во времени, обнаруживая паттерны и адаптационные схемы, незаметно влияющие на меня.

Мы тянемся к тем, кто кажется нам интересными, что на более глубоком уровне значит, что в этих людях есть нечто, что является важным для нас, но пока не открытым в себе, не проявленным и не присвоенным себе в достаточной мере. Однако со временем обнаруживаем, что по-настоящему удовлетворяющими близкими отношениями оказываются в итоге те, где мы чувствуем себя достаточно хорошими, в том, какие мы уже есть.

Любить и быть любимым в длительных близких отношениях, не смотря на всю сложность определения того, что это такое, думаю это базовая потребность человека и, одновременно, это питательная среда для самореализации и развития. Однако в нарциссическом мире всё перевёрнуто с ног на голову: развитие и достижения становятся необходимым условием для любви. Но настоящую любовь невозможно заслужить, потребовать и даже попросить, это всегда дар, а не сделка.

Глупо отрицать транзакционную природу длительных близких отношений. Это важнейший слой в человеческих отношениях. Верный путь к уничтожению близости в отношениях - поставить на пьедестал себя или своего партнера, стараясь выполнять все желания одного вопреки потребностям другого. Недооценивать рациональную сторону длительных близких отношений, подразумевающую баланс значимости каждого и умение договариваться, по меньшей мере наивно. Однако когда любовь уходит из отношений никакие транзакции их не спасут.

Но любовь никогда никуда и не уходит. Просто мы путаем потребность в любви, влюбленность и умение любить. Если я не умею уступать, любоваться, сочувствовать - я нуждаюсь в любви, чтобы научиться этому и тем отчаяннее буду искать влюбленности в надежде присвоить такой опыт. Влюбленность это промо доза того, что будет когда чувствуешь любовь. Но потом промоушен заканчивается и начинается проза жизни, где многое зависит от того, что ты реально умеешь - эмоционально, поведенчески, экзистенциально. Трудность в том, что умения эти даются кровью и пóтом, через боль и разочарования без опыта настоящей любви, зато приходят легко и естественно, когда есть внутреннее знание любви, но получить его можно только в отношениях любви.

Поведенческий, чувственный, экзистенциальный слои связаны между собой. Чтобы ребенок получил достаточный опыт любви, нужны и должный уход, и сердечность, и ясность смыслов родителей. Ну насколько это получается. Так и в психотерапии без глубокого профессионального взгляда терапевта, последовательного твердого сеттинга и теплого эмоционального приюта в отношениях вряд ли можно говорить о терапевтическом прогрессе. Через этот опыт, порой долгий, извилистый, противоречивый и несовершенный, в том числе и в жизни терапевта, и прорастает постепенно умение любить и быть в отношениях любви.

Ноябрь месяц непростой, особенно в северных широтах, некоторого рода пик осеннего межсезонья, когда организм окончательно перестраивается к зиме. Это затратно физически, а значит и психологически. Если игнорировать повышенную нагрузку на организм, то психика не примет взять на себя дополнительную часть адаптационных усилий. Как? Повышенной тревожностью или деприссионными эпизодами - чтобы человек замедлился, заметил себя и позаботился о себе. Потому важно укреплять фундамент устойчивости - и это очень простые вещи - достаточно сна, еды, физическая активности и поддерживающие отношения. Трудность может быть в том, что это сложно обеспечить и включается внутреннее требование к себе быть таким же активным как летом. Вот в этом и кроется самый главный ингредиент заботы о себе - если что-то не получается, успокоить себя, что это не трагедия, а временные трудности и постепенно всё наладится.

Если в основании ненадежная привязанность - то такие изменения переживания драмматически, потому что ощущение, что не на что (не на кого) опереться. И вместо заботы и успокоения себя происходит накручивание тревожными мыслями и неперевариваемыми переживаниями. При пограничной организации личности это усиливается многократно и закручивается в спираль самообвинений и претензий к другим. И каждый срыв или депрессивный эпизод может лишь усиливать последующий. Поэтому так важно не доводить до закручивания депрессивной спирали, сделать это можно просто поговорив о своих переживаниях с близкими, если они готовы или психологом. Иногда требуется и медикаментозная поддержка и хорошо что сегодня уже нет такой стигмы приема у психиатра. Но важно понимать что правильно подобранные препараты помогают снизить тревожность, но не научат осознанному обращению с собой, особенно в самые трудные моменты.

Наша устойчивость и жизнестойкость только отчасти определяется тем, что нам досталось в психологическом раскладе от природы и раннего детства. Многое еще зависит от того, как мы с собой обращаемся сами. Да, иногда требуется время, чтобы это заметить, признать и научиться полнокровно и осознанно заботиться о себе - и физически, и эмоционально, и экзистенциально, но думаю это самое важное в жизни. Когда я хорошо понимаю себя и умею строить свою жизнь с учетом этого знания и опыта, страданиий будет меньше. Боль неизбежна, она естественная часть жизни, а вот то как мы с ней обходимся и определяет, во многом, долгосрочное качество жизни. И задача психотерапии не избавить человека от боли, а научиться жить с ней проходя ее по возможности насквозь, чтобы замечать себя и других во всей полноте и жить из этого, а не только и не столько застревая в ригидных гештальтах, жестких убеждениях и захватывающих аффектах.

Научиться понимать себя, принимать свои ограничения и по возможности формировать такой образ жизни, который бы соответствовал моей индивидуальности, а не требовать от себя быстрых изменений на основе сравнения с другими, идеализируя чужие стандарты. Видеть разные стороны жизни, проживать сложные амбивалентные ситуации и делать свои выборы бывает очень не легко. Потому что иногда приходится ведь от чего-то отказываться и отказывать другим. И чтобы это стало доступно, важно чтобы в жизни был опыт наполняющих поддерживающих надежных отношений, которые присваиваясь становятся той важной внутренней опорой, которая помогает нам выдерживать сложные времена. И радоваться, а не обесценивать то хорошее, что уже есть сейчас. Жизнь ведь идет прямо сейчас. И повторов не будет.

Трудность в том, что пока в опыте мало присвоенной ценности себя от Другого, мало полученного и освоенного опыта утешения в горестях и заботы в сложные моменты, быть полноценным взрослым трудно, часто получается стать лишь слишком рано повзрослевшим ребенком, взваливающим на свои пока хрупкие плечи непосильные задачи. А значит и требующего от других такого же. А из глубины сквозит неизбывная тоска о заботе и поддержке. И задача долгосрочной терапии в этом смысле достаточно многослойна - признавать разные потребности и процессы человека, видеть глубину происходящего, давать по возможности (и силам терапевта) достаточно поддержки для укрепления субьектности и просто человеческого тепла, но постепенно всё яснее поддерживать, прежде всего, присутствие и осознавание здесь и теперь, когда это возможно, а не просто слепо включаться в сценарий отыгрывания прошлых дефицитов, принимая, впрочем, и то, что замечаем мы это лишь постфактум.