Феликс просыпается от того, что кто-то гладит его по волосам. Медленно. Властно. Так, будто он — вещь. Красивая. Дорогая. Принадлежащая хозяину. Он открывает глаза. Комната огромная, но окна забраны тонированным стеклом. Не видно, день сейчас или ночь. Только мягкий свет лампы у кровати. И Чан. Чан сидит на краю постели. В чёрном костюме, безупречный, как всегда. На коленях — тонкая папка. Он смотрит на Феликса сверху вниз. Взгляд тёмный. Тяжёлый. Собственнический.
— Доброе утро, — говорит Чан. Голос ровный, почти ласковый. Почти.
Феликс пытается сесть. Запястья болят. Он смотрит вниз — красные следы от шёлка. Он дёргал их ночью. Пытался. Чан оставил шёлк. Специально. Чтобы не осталось синяков. Он не хочет повредить свою вещь.
— Сколько? — хрипло спрашивает Феликс. Горло сухое. Он не помнит, когда пил последний раз.
— Ты здесь неделю, — Чан открывает папку. Там фотографии. Феликс на сцене. Феликс смеётся. Феликс с кем-то говорит. Кто-то касается его плеча. Кто-то слишком близко. — Ты плохо себя ведёшь, Феликс.
Феликс закрывает глаза. Он помнит. Тот парень. Бариста. Просто спросил, как дела. Просто улыбнулся. Чан видел. Чан всегда видит.
— Он ничего не сделал, — тихо говорит Феликс.
— Он смотрел на тебя, — Чан наклоняется. Пальцы сжимают подбородок Феликса. Не больно. Пока не больно. — Так, как смотрю я. Только я имею право так смотреть.
Феликс открывает глаза. В них — ненависть. И что-то ещё. Что-то, что пугает его самого. Притяжение. Тёмное. Больное. Настоящее.
— Ты больной, — шепчет Феликс.
Чан улыбается. Медленно. Опасно.
— Я знаю, — соглашается он. — А ты — мой.
Он ведёт Феликса в столовую. Белая скатерть. Хрусталь. Чан режет стейк. Феликс сидит напротив. Не ест. Руки лежат на столе. Ладони вверх. Покорно. Он выучил. Быстро.
— Ешь, — Чан кивает на тарелку.
— Не хочу, — Феликс смотрит в окно. Там стена. И небо. Серое.
Чан откладывает нож. Медленно вытирает руки салфеткой. Встаёт. Подходит. Садится рядом. Слишком близко. Его бедро касается бедра Феликса.
— Я не повторяю, — тихо говорит Чан. Он берёт вилку. Накалывает кусок мяса. Подносит к губам Феликса. — Открой.
Феликс сжимает челюсти. Смотрит прямо. В эти чёрные глаза. Там — бездна. Там — он сам. Отражение. Сломанное. Красивое.
— Я не буду, — говорит Феликс. Чётко. Медленно.
Чан вздыхает. Так, будто ему действительно жаль. Потом его рука двигается. Слишком быстро. Нож оказывается у горла Феликса. Лезвие холодное. Давит. Не режет. Пока.
— Ты помнишь, что я тебе сказал? — Чан наклоняется к его уху. Голос — шёпот. Бархат. Удавка. — Ты можешь ненавидеть меня. Ты можешь кричать. Ты можешь пытаться уйти. Но ты будешь есть. Ты будешь спать. Ты будешь дышать, когда я разрешу. Потому что ты — моё.
Феликс чувствует, как лезвие чуть двигается. Капля крови. Маленькая. Алая. Скатывается по шее. Чан наклоняется. Языком слизывает. Медленно. Смакуя.
— Сладкая, — говорит он. — Ты всегда был сладким.
Феликс дрожит. От страха. От ненависти. От чего-то, что он не хочет называть. Он открывает рот. Чан вкладывает мясо. Феликс жуёт. Глотает. Слёзы текут по щекам. Молча.
Чан улыбается. Гладит его по голове.
— Умница.
Ночь. Феликс лежит в постели. Не спит. Рядом — Чан. Рука на его талии. Тяжёлая. Не отпускает.
— Почему я? — тихо спрашивает Феликс в темноту.
Чан не спит. Он никогда не спит первым. Он поворачивает голову. Смотрит.
— Потому что ты — свет, — говорит он. Просто. Честно. — А я — тьма. И я хотел тебя. С первого взгляда. Ты улыбнулся мне. Помнишь? На том интервью. Ты улыбнулся, и я понял — ты мой. Просто ещё не знал об этом.
Феликс помнит. Он улыбнулся. Просто из вежливости. Просто потому что он улыбается всем. А потом этот человек купил его контракт. Окружил заботой. Цветы. Подарки. Внимание. А потом — стены. Замки. Шёлк. И он сам. Сломанный. Но живой.
— Ты не можешь держать меня вечно, — шепчет Феликс.
Чан прижимает его ближе. Так, что Феликс чувствует его сердце. Ровное. Спокойное. Он всегда спокоен. Потому что он всё контролирует. Даже это. Post #2577
302
"Ты будешь моим даже если придется сломать тебя"