14 июня 1940 г. в 9 часов утра германская армия вступила без боя в Париж, что дало начальнику немецкого генштаба Ф. Гальдеру назвать этот день "великим днем в истории Германии".

Для многих солдат парад или марш по Елисейским полям был кульминацией «блицкрига». Они воспринимали это как доказательство превосходства немецкого оружия и военной мысли. Некоторые авторы мемуаров писали, что испытывали гордость, проходя по центру мировой столицы, которая казалась им воплощением «старого порядка», поверженного новой силой.

Эти воспоминания стали важной частью военной мифологии Третьего рейха, подчеркивающей «легкость» победы над Францией, которая в 1914 году казалась неприступной. Однако за внешним лоском этих записей часто скрывалась усталость и предчувствие того, что война впереди будет гораздо сложнее.

Ветеран Первой Мировой, снова призванный в Вермахт, офицер и писатель Эрнест Юнгер записал в своих дневниках тогда: «Париж лежит перед нами, как огромный музей, чей хранитель только что покинул пост. В 1914 году этот город был для нас запретным плодом, мифической цитаделью, которую мы надеялись взять штурмом. Сегодня он кажется мне великолепным, но уставшим антиквариатом, который мы заняли без сопротивления, и от этого победа кажется ещё более странной и лишённой того героического ореола, о котором мы грезили в окопах Фландрии».

В воспоминаниях же парижан часто фиксировался контраст: с одной стороны — настороженность и враждебное молчание оставшихся жителей.
Жан-Поль Сартр, философ и писатель, который в тот момент находился в армии, позже описывал общее настроение как «невыносимую тяжесть» и чувство конца эпохи: «Париж был для нас не просто городом, это был сам воздух, которым мы дышали. Когда он пал, мы поняли, что мир, к которому мы привыкли, перестал существовать».

С другой стороны — среди горожан попытки некоторых французов наладить контакт (часто из меркантильных соображений или просто ради выживания). Пьер Дриё ла Рошель, известный писатель-коллаборационист, открыто поддерживал сотрудничество: «Европа должна объединиться под руководством Германии, иначе она погибнет. Мой выбор — это не предательство, а признание новой исторической реальности, которую Франция слишком долго игнорировала».

Симона де Бовуар в своих мемуарах описывала атмосферу подозрений, где любой контакт с немцем, даже по деловым вопросам, мог быть расценен как сотрудничество: «Граница между тем, что мы называли "выживанием", и тем, что уже становилось "сотрудничеством", была такой тонкой, что каждый из нас ежедневно балансировал на ней, опасаясь упасть».

Немцы отмечали, что парижане смотрели на них «как на марсиан» или с глубоким, затаенным презрением. Взаимным недоверием отвечали французам немцы. Тот же Эрнст Юнгер в своих «Парижских дневниках» часто фиксировал это чувство отчуждения, отмечая, что заискивание перед оккупантом вызывает у немцев лишь подозрение: «Встреча с одним из местных деятелей, который так усердно пытается доказать нам свою полезность, что вызывает только одно желание — как можно скорее оказаться подальше от его подобострастия. Это предательство собственного достоинства, которое выглядит отвратительно даже в глазах того, кто пожинает от него выгоду».