На свой день рождения решил уехать один куда-то, где ранее не был. Последние пару месяцев количество коммуникаций было зашкаливающее, и душа требовала такого формата.

Локация была выбрана почти случайно, когда мой друг за завтраком сказал, что собирается переезжать туда из Москвы. Да и я был много наслышан об этом эксклаве, преимущественно в хороших тонах.

Как вы знаете, Калининград — это бывший Кёнигсберг. Исторически территория постоянно переходила из рук в руки разным вариациям российских и европейских империй.

Ключевой вопрос, который обсуждают туристы, гиды, блогеры, — это немецкое наследие и отношение к нему. Несколько мыслей на эту тему.

Город сильно пострадал во время Второй мировой войны, но разрушили его не СССР, а британская авиация. Они осознанно бомбили гражданские кварталы, чтобы немецкие солдаты на фронте переживали за семьи. Калининград здесь разделил печальную участь Дрездена.

После войны и всего, что натворили немцы, разумеется, никто не стремился восстанавливать эту «немецкость». Морально — абсолютно обоснованное желание. Были акты умышленного уничтожения немецкой архитектуры, как это было с центральной крепостью и господином Косыгиным. Были случаи, когда под риском расстрела архитекторы фальсифицировали документы, чтобы спасти немецкие соборы.

Сейчас в городе идет активная реконструкция былого наследия — и немецкого, и советского. Особенно мне понравилось, с какой любовью восстановлена россыпь небольших городков вокруг, где архитектура сохраняется, а новое выдерживается в едином стиле. Стремление к красоте здесь победило, а раны прошлого благоразумно не обсуждаются.

Тем не менее сама фиксация на вопросах «А у нас, а у них» — очень провинциальная и малодушная.

После развала СССР мы разучились ощущать опору в своем. Наше поколение, как малолетний ребенок, искало эту идентичность в сравнениях. Мы забыли, что являемся самобытной и большой культурой, которая не нуждается в опоре на чужое наследие.

Мое поколение было одержимо идеей уехать в Европу. Чисто психологически я видел в этом глубокий внутренний конфликт и отрицание себя, своего. Поведение можно понять, но лично мне восстанавливать и строить свое интереснее, чем потреблять готовое.

Его нужно изучать, можно любить, восхищаться им, но фиксироваться на нем в вопросах самости — это провинциальный синдром.

Наверное, тот факт, что сейчас там бережно восстанавливаются все слои культурного наследия, говорит о каком-то духовном выздоровлении и способности принимать красивое само по себе.