В комментариях к предыдущему тексту мне содержательно возразили на мою критику левого акционизма. Я ответил набором аргументом, которые хочу выложить сюда отдельным постом.

«Я специально атакую в тексте лево-акционистский подход, а не левую идею в целом. Я признаю, что большой вклад в социальную справедливость внесли левые движения XX века. Жизнь многих стала лучше благодаря им. Среди современных левых интеллектуалов я симпатизирую, например, Томасу Пикетти, который глубоко исследует природу неравенства. Я уважаю этот лагерь как необходимый противовес, хотя сам скорее центрист с правым уклоном.

Я не имею никаких предрассудков — расовых, сексуальных или каких-либо еще. В тексте я критикую подход в борьбе меньшинств, а не сами идеи этой борьбы. Условно, я знаю, что в США существует латентная дискриминация темнокожего населения, и я не считаю это правильным, потому что это мне фундаментально противно.

В чем же выражена мортальность?

1. В борьбе с позиции жертвы, а не силы.

Когда жертва хочет защиты, это правильно. Когда жертва хочет голоса, это правильно. Меня тоже учили защищать слабых. Но когда жертва хочет власти, она претендует на то, что не может удержать. Власть удерживает сила, а не жертвенность. Мартин Лютер Кинг не вел себя как жертва, а боролся, завоевывая любовь толпы. Сэм Альтман не напоминает на каждом углу, что он гей, чтобы привлечь больше инвестиций. Нарушаются базовые структуры власти, основанные на иерархии достоинства, силы и компетенции. Таким образом, на кон ставится вся система из-за жалости к слабости.

2. В разрушении больших идей и сакрального фундамента.

Глубинно современный метамодерн подразумевает, что каждое индивидуальное самоопределение равноценно. Оно должно быть признано, с ним стоит считаться. Этот подход предполагает, что большие конструкты, претендующие на формирование идентичности — религия, нация, народ, страна, — должны быть отброшены как тоталитарные. При этом ни одно большое общество не может организоваться без таких конструктов. Таким образом, запускается процесс атомизации больших обществ, а человечество развивалось, совершенствуя практики коллаборации. Например, Запад — это три большие идеи в основе: античная философия, христианство и римское право. Сегодня активно атакуются, как минимум, первые две.

3. В разрушении компетентностных иерархий.

Когда ты хочешь прыгнуть из грязи в князи, апеллируя к своей травме, ты обрекаешь всех на то, что ими будет управлять кучка травмированных людей, утопающих в жалости к себе. Думаю, не надо дополнительно объяснять, почему плохо, когда нами правят некомпетентные, а те, кого обделила история.

4. Жалость вместо подвига.

Фатальная архетипическая подмена. Когда общество воспевает воинов, ученых, предпринимателей, оно поддерживает созидательный и прогрессивный архетип. Когда обществу предлагают обслуживать раны, ему навязывают жертвенный архетип. Для меня очевидно, что на втором далеко не уедешь.

5. В игнорировании реальности.

Эти движения не хотят реальных изменений, потому что это большой труд, компромиссы, попытка через небольшие победы переломить тренд. Акционизм хочет снести что-то, не разбираясь. Они не практики, им неинтересна реальная сложность систем. Эта инфантильность губительна, как минимум, для экономики.

6. В тоталитарности позиции.

Романтический инфантилизм представителей этих движений — это как попытка договориться с кричащим ребенком, который топает ногами. Они не хотят компромиссов, они легко готовы повесить ярлыки и отменить любое инородное мнение. Более того, если тоталитарные режимы прошлого требовали молчать, то левый тоталитаризм требует проактивно поддерживать его. То есть нужно публично думать, как им нравится! Оруэлл тут нервно курит в сторонке. Те, кто хочет перемен, должны либо уметь договариваться, либо уметь драться. У этих нет ни мозгов, ни кулаков.

Резюмируя:

диалектический исторический процесс, когда одна идея сносит другую, — это нормально. Но я вижу, что пустота атакует содержание. Пустота — это и есть мортальность, о которой говорил немецкие философы в 20 веке.