Вот и всё

В последнюю неделю активно читаю журнал Mortality и статьи про горевание. В 2003 году была опубликована статья Иэна Крейба, где он, рассуждая о своем опыте лечения от рака, критикует социологию горя и ее фокус на социальных конструктах и институтах. Он, занимавшийся социологией и психоанализом на разных этапах своей академической карьеры, призывал учитывать индивидуальный опыт и сложность эмоций, обращать внимание на страх, горе и утрату, которые становятся центральными для человека, оказавшегося перед лицом смерти.

Всё силилась понять, чего же ему не достает, например, в понимающей социологии Шюца? Мне как-то в силу уже сложившихся привычек было удобно думать об этом в феноменологическом ключе. Кажется, ответ в том, что феноменология в шюцевском изводе сосредоточена на повседневном опыте и принципиально интерсубъективна. Интериорный опыт для него дорефлексивен и непознаваем. А Крейб же смещает внимание на дорефлексивный ужас умирающего перед смертью, признавая все ограничения, Крейб призывает социологов к чуткости, обращать внимание на экстралингвистические параметры и перестать мыслить институтами.

Статья Иэна Крейба была опубликована спустя 8 месяцев после его смерти. А уже в следующем номере появился ответ Клайва Сила на статью Иэна Крейба, исполненный глубокой скорбью и соразделением некоторых идей Крейба, но отстаивающий границы социологии и ее право на некоторые огрубления.

Почти прослезилась, пока читала.

О мате.Училкинское

Работаю в школе, которая позиционирует себя как преемницу исторической школы Карла Мая. Одним из выпускников исторической школы был Дмитрий Сергеевич Лихачев. По поводу его дня памяти нас пригласили поучаствовать в мероприятии для школьников. Коллегам вспомнилось его высказывание о мате и, что называется, злободневность темы мата в школе.

Я не поняла, о каком конкретно высказывании идет речь и нашла отрывок на ЖЖ с вырезкой якобы интервью о ДС о мате. (Источник не нашла, изучала тиражируемое в ЖЖ и ВК)
И что-то заставило меня взбунтоваться и встрепенуться от возможности такой дискуссии.

Во-первых, если планируется довольно травоядное и политкорректное обсуждение, то мы должны вынести за скобки лагерное прошлое, которое в первую очередь обсуждается в этом расхожем фрагменте. Для Лихачева отрицание мата там — эскапизм и сопротивление политическому давлению советской власти, разрушающей культуру, на которой воспитывался ДС.

Без этого контекста афоризм о бесстыдстве языка и быта, тесно связанный с советским новым миром, редуцируется к простому брюжжанию и морализму, кажется снобским и вызывает отвращение.

Кроме того, как же быть с «народной» культурой? Чем матерные частушки и «бесстыдные» заветные сказки не культура? Вполне культура, которая тоже старательно выживалась и старательно пряталась наряду с другой «традиционной» культурой, конструируемой партийной линией. И говоря о бесстыдстве языка мы заставляем детей думать о дремучих крестьянах и темных рабочих, этаких убогих шариковых. Но все ведь сложнее!

Искренне считаю вредными такие разговоры, надо как-то иначе прививать культуры языка, не отрицая мат и не табуизируя его.

Понравилась однажды мысль, которую озвучила мне Настя Захарова по этому поводу из ее училкинского опыта. Надо показать детям, что везде важна уместность — и что редкий мат становится выразительным и точным словесным оружием. Или стилистическим средством. Главное — не злоупотреб….

Добавлю еще, что обычно эстетизация могил, кладбищ и смерти тоже проблем не вызывает, если они реальные и тиражируются в пабликах ВКонтакте типа "Русская хтонь", "моя могилка с краю" (мб как-то иначе называлась, не помню) или тг каналах, инстаграммах. Есть еще группы где "чужие" люди публикуют фотографии конкретных могил, с именами умерших, и пишут об истории их смертей и это тоже в осной массе так не порицается, поскольку публикаторы и комментаторы проявляют эмоциональную солидарность чужому горю и пишут сопереживательные комментарии. Но вот использование чужой могилы в качестве коммерческого проекта исключает эмоции нормального и естественного горя и вызывают злобу даже у ЦА продукта.

P.S. никто не понял, детская ли это могилка или могилка животного — но сути проблемы это не изменило.

Утро началось с погружения в лор скандала вокруг бренда Насти Мироновой Predubezhdai. Команда выпустила рекламу мистa для волос «OKKULT», заигрывающую с эстетикой колдовства и смерти. На последней фотографии — детская могила. Аудитория бренда призвала отменить Миронову, обвиняя её в том, что в погоне за «нишевой» эстетикой и стремлением выделиться (аккаунт бренда в инстаграме так и называется — «тебе не понравится») команда пересекла границы допустимого.

Вспомнилась по этому поводу классика — эссе «Порнография смерти» Джеффри Горера 1955 года. В нём британский антрополог рассматривал взаимосвязь вытеснения и стигматизации реальной смерти в современной ему Британии. Табуированный в XIX веке секс к XX веку занимал всё больше пространства, тогда как смерть, которая прежде была частью повседневной жизни (домашняя смерть, пышные похороны и проч.), начала исчезать из публичного пространства. Здесь и появляется термин «порнография»: из-за своей скрытости и порицаемости смерть становится порнографичной, т.е. объектом одновременно вытеснения и повышенного интереса, вызывающего удовольствие от соприкосновения с запретным. Вполне естественно, указывал Горер, искусство обращается к теме запретного и эстетизирует его, а распространение СМИ, которые тиражируют случаи насильственной смерти, увеличивает эмоциональное отчуждение и уникальность индивидуальной смерти. При этом привычная реакция — горе, осознание утраты — может заменяться интересом к самому происшествию. Горер критикует вытеснение реальной смерти и опасается его последствий: нормализации жестокости и формирования эмоциональной отстранённости, которая в конечном счёте может притупить чувствительность к межличностному насилию и последствиям смерти в реальном мире.

Случай с Мироновой оказывается немного сложнее и запутаннее, но феномен «порнографии смерти» здесь, на мой вкус, очень удобен как оптика. С одной стороны, смерть и её эстетизация в нашей визуальной культуре давно тиражированы и нормализованы — здесь за примерами ходить не надо (хотя можно вспомнить четвёртый выпуск «Археологии русской смерти», посвящённый образу смерти в массовой культуре). Миронова обращается к этой эстетике, но делает это по-другому. Она не реконструирует образ, а использует для продажи чужую реальную смерть. Проблема, кажется, в том, что искусственная, то есть театрализованная смерть сама по себе уже почти не вызывает у зрителя моральных проблем. Мы привыкли к ней как к визуальному языку.

У Мироновой же фотография сделана на реальном кладбище. И именно реальность смерти, её материальные следы заставили аудиторию почувствовать эмоциональную солидарность с теми, кто скорбит, и обвинить Миронову в эмоциональной незрелости и неуважении к чужому горю.

Этот скандал очерчивает моральные ориентиры — уже потому, что вызывает ожесточенные споры. Единение вызывает право на скорбь: чужая смерть и скорбь родственников должны иметь пространство приватности, материальной и эмоциональной, ограниченное и охраняемое от чужого вмешательства.

Более того, гнев аудитории вызван не только неуместностью фотографии, но и коммерциализацией чужой смерти и чужого горя: смерть оказывается ресурсом для продажи продукта и инструментом поиска нового эстетического языка — причём этот язык строится именно на нарушении границ приватного и достойного горя.
Похоже, вдохновляясь "русской эстетикой" Миронова попыталась сыграть на образе русской смерти — возможно, исходя из знакомой антропологической идеи о нормальности присутствия мёртвых в жизни живых, о постоянном соседстве с умершими и о более сложных, чем простое вытеснение, отношениях между живыми и мёртвыми. И была обвинена аудиторией, среди прочего, в псеводинтеллектуализме. Что вполне понятно, ведь за этой культурной «нормальностью» стоят конкретные личные переживания и эмоции.
Усталость от повседневности и массовости смерти сегодня также была добавлена в копилку неуместнойсти рекламной кампании. Короче проблема не столько в эстетизации смерти, сколько в том, чья смерть превращается в этот объект и на каких основаниях.

Не зря утро с Вороваек начинала — чуяла (иллюстрация к предыдущему посту)

«Согласна. Пила пиво»

Внезапная этнография одного часа работы низовых бюрократов. Ч.2.

Уже в участке одного из центральных районов мне предложили пройти и расположиться на «скамейке» — трех железных стульях у стола. Надо сказать было довольно уютно — свежие белые стены и ровный слой серой краски у дверей камер временного содержания. Опрятные туалетные двери с вывесками, как в торговом центре.

Мной занялись мгновенно. Больше не было никого. Один из сопровождавших меня заметил, что я, как говорится, в туфлях, с пактом — в делом костюме чб и с двумя букетами цветов. Поинтересовался, не учитель ли я? И я сказала — ну да.

Он ужаснулся, поругался, что я сразу не сказала, и начал ругать Димыча. Говорил, что совсем они звери, и гореть им всем в аду. Меня ужасно смешило все, что происходит и внезапное человеческое эмоциональное участие —которое интуитивно мной расколдовывается как солидарность работы условного низового бюрократа, уязвимого со стороны тех, с кем он работает, видимо, наделенного каким-то моральным авторитетом и находящимся в системе бумажной волокиты и внимания со стороны начальства к сохранности этого морального авторитета и отсутствию правовых нарушений.

А Димыч — тот вообще без принципов — лишь бы бонус получить, а у девчонок праздник, да ещё и у учителей! Довольного димыча обругали заочно, в итоге он спустился и виновато, но отчитал меня, что я прямо не сказала, что я учитель.
«Я же спросил, на каком основании вас не вести?!»
«Я же не знаю, что на такое отвечать!» — смеясь и эмоционируя ответила я. Потому что именно его канцелярит и сбил меня: мне сложно было ответить, не опираясь на законодательные акты «на каком основании» он не должен задерживать меня. Теперь мы с вами знаем — профессиональный праздник весомое основание. Моральный порядок и профсолидарность может оказаться выше премии за выявление правонарушения. Пока ругали Димыча, попытались мне найти вазу — но ее не оказалось. Конечно, всем было просто интересно у каких классов я и что веду.

Смешно спорили о необходимости регистрации, но детали я опущу.
Бумажку дали на подписание, изловчились заполнить, чтоб на работе и следа не было. сказали в объяснении написать: «Согласна. Пила пиво».

Сфотографировали меня для дела на мыльницу у ростометра, как в кино! Сказали получилось хорошо! Долго и заботливо обучали прокатывать пальчики и с миром отпустили.

«Согласна. Пила пиво»

Внезапная этнография одного часа работы низовых бюрократов. Ч.1.

Собирались с коллегами встретиться по поводу профессионального праздника. Расположились на уютной небольшой набережной. Санечек была мудрее и взяла с собой многоразовый стакан, из которого пила вино. Я, как обычно, пила из жестяной банки.

Из кустов подполз товарищ полицейский и начал проверять, что мы там распиваем. Сказал, что я неосмотрительна, в отличие от подруги, и предложил проехать для составления протокола в участок. Я поупрямилась, пыталась договориться, мол не надо, мы не дебоширим, сейчас я от баночки быстренько избавлюсь. Он спросил: «на каком основании?» крыть было нечем, мне казалось так.

Несколько минут я ждала, пока передо мной откроют дверь бобика. Там я стала свидетелем пивной охоты: товарищи охранители порядка сетовали на то, что сегодня «мало людей с пивасом». Хотя погода отличная и к таким прогулкам располагает. Но вторник кажется объясняет ситуацию. Я расслабилась под довольно громкую клубную музыку начала 10-х, что-то вроде Tiësto. Маршрут до отделения оказался дольше, чем предполагалось, потому что стражники объезжали сады вблизь станции метро и дворы, с целью найти кого-то еще.

Один выцепил взглядом мужчину и сказал. Ну, сейчас я его заберу! В итоге вернулся один — мужчина оказался пакистанцем, а страж порядка по-английски знал три слова: alcohol, street, no! — «пиздец, в общем», заметил он. Попутно решили понаблюдать за голубями, которые смешно шугаются — прикрякнули мигалкой, те и вовсе разлетелись.

На подъезде к участку товарищи охраняющие заметили одну свою постоялицу, которая все время сопротивляется задержанию и все время попадается им пьяной. Так мы наконец добрались.

Гайз, набираю учеников для подготовки к ОГЭ/ЕГЭ по русскому.

Буду благодарна репостам и шэрингу.
Работаю в образовании 5 лет, но игровые форматы не люблю, считаю важнее отрабатывать конкретные заковыристые задания, люблю обсуждать душное и особенно разбирать сочинения. Поэтому ценник средний и приятный 1500 / час.

Что предлагаю:
— разбор заданий;
— устраняем пробелы в знаниях;
— учимся грамотно писать сочинение и оценивать его по критериям;
— тренируемся на экзаменационных вариантах;
— регулярная обратная связь для отслеживания прогресса.

Формат: онлайн / очно в Санкт-Петербурге.

Пишите в личку @chepuryshka

Обсуждаем с ребятами в последние дни насыщенность поля. Разные поля предполагают разную степень насыщенности и возможности включенности, проведения наблюдения или перекоса в сторону интервью. Я поняла, что завидую тем, кто включен и наблюдает, кто работает и включен в режим того, что они изучают. У меня так не получается, и я плохо переношу полевую пустоту — дни, когда пойти некуда, договориться не о чем и нужно просто переждать. Казалось бы — сиди и пиши, но одним усилием воли это не получается. Спасает только чтение и поиски вдохновения. И кажется это важный навык справляться с полевыми пустотами.

В номере в моем отеле есть телевизор и я решила включить Спас. Во-первых, удивилась, насколько политизированные новости здесь, они касаются не только войны, но и «кибербезопасности», жары, провоцирующей толпу французов драться за вентиляторы. Ну и самое любопытное для меня — пережевывание темы абортов и эвтаназии. Конечно, это убийство, которое противоречит клятве Гиппократа. Подается это под соусом безбожных европейских стран и врачей, принимающих решение за умирающих. О субъектности самого умирающего речи не идет. Об их состоянии лучше понимают их родители, а убивают их врачи.

Билибин в своей статье «о русском искусстве» 1904 г. по следам северных экспедиций яро критиковал местных активистов за подновление церквей — обоями и белой краской. Кажется внезапные ремонтные решения— это что-то традиционное, северное:)

На фото Богоявленский собор Мезени 1850-х гг.

Виды с Архангельской стороны

у нас в Соломбале ниче хорошего нет

За множество кратких приездов в Архангельск я впервые добралась до Соломбалы — района на противоположном берегу Двины.
Улицы сопровождают таблички с кратким краеведческим экскурсом, так что туристу-пешеходу любопытно натыкаться на них и узнавать что-то о районе.
По карте я увидела деревянную англиканскую церковь 1853 г. и направилась посмотреть.

Напротив здания в строительных лесах на скамейке сидела пожилая женщина, она мне рассказала, что это и есть церковь, куда они голосовать ходили в молодости, что несколько лет назад ее хотели отреставрировать и сделать музей — а деньги закончились. И тут же она посетовала, что ничего хорошего в их районе нет. Я возразила ей, потому что видела новую набережную, парки с деревянными скульптурами, оборудованные детские площадки.

Но главного нет, заметила она — набережной. Этот серый забор с первой фотографии перегораживает жителям доступ к набережной порядка 10 лет. А что может быть лучше, чем жить у берега Двины и гулять и наслаждаться ею?

Можно, конечно, ездить в город. Можно даже дойти пешком, как сделала я вчера, по не менее живописному мосту. Но пожилым людям этого не сделать.

Вот и оказывается, что всяческие плюшки сделаны для туристов и для детей, а на комфортную старость денег у администрации не хватает.