В экспертных кругах вновь актуализировалась дискуссия о том, каким образом могут трансформироваться политические системы персоналистского типа в условиях постепенного снижения публичной активности и фактического отсутствия лидера.

Особый интерес представляет иранский опыт. На протяжении последних месяцев вокруг состояния и степени вовлеченности Верховного руководителя в процесс принятия решений сохраняется полностью неопределенность. Известно, что Моджтаба Хаменеи был тяжело ранен и до сих пор,видимо,находится в больнице. Он не участвует ни в выработке, ни в принятии решений. Фактическая власть находится в руках группы силовиков КСИР,которые неформально делят мандат на управление страной.

В качестве еще одного примера часто приводится Алжир периода правления Абдельазиза Бутефлики. После перенесенного инсульта президент практически исчез из публичного пространства, у него отнялась речь, а последние месяцы перед отставкой он провел в коме.
Реальное принятие решений постепенно концентрировалось в руках Службы безопасности. В 2019 году военные перехватили власть и фактически сместили силовой конгломерат.

Подобные примеры неизбежно вызывают интерес в контексте российской действительности, учитывая что Путин и его ближайшее руководство перешли 70 летний рубеж. «В таких системах вопросы физического состояния лидера становятся не только медицинской или биографической проблемой, но и важнейшим фактором институциональной устойчивости», говорит политолог.

В российском случае внимание аналитиков привлекает постепенное усиление роли силовой корпорации и резкое снижение значимости конституционных норм. Приоритет безопасности высшего руководства оказывает все более заметное влияние на характер функционирования государственных институтов и на механизмы принятия решений. Одновременно возрастает значение структур, непосредственно отвечающих за безопасность первого лица государства.
При отсутствии эффективных механизмов балансировки это способно привести к постепенному размыванию традиционной системы сдержек и противовесов внутри элиты. И в конечном итоге- к институлизации силовой доминанты в случае смерти лидера.

В подобных обстоятельствах возникает риск трансформации персоналистского режима в особую форму символического лидерства, при которой публичный образ главы государства сохраняет центральное значение для легитимации власти, тогда как значительная часть практического управления переходит к непрозрачным фигурам. Исторические аналоги показывают, что подобные модели могут существовать достаточно долго, однако почти всегда сопровождаются ростом внутриэлитной конкуренции и борьбой различных групп за право действовать от его имени.

Вместе с тем говорить о реализации такого сценария применительно к современной России преждевременно. Путин сохраняет политическую активность и остается ключевой фигурой в системе принятия решений.
Не случайно, что Кремль последние 7 лет вел целевую работу с дискурсами о болезни Путина и его двойниках. В результате сами эти новости теперь звучат как потешные и устойчиво занимают позицию фейк-новостей.

Даже при резком снижение публичной активности самого Путина, Кремль сохраняет информационную активность и изобретательность информповодов с участием президента.

«При всем негативе от мира ИИ-реальности и фабрик новостей, российский политический режим активно применяет весь арсенал инструментов присутствия президента как ключевой фигуры власти.Опыт Ирана показал, что силовая корпорация может достаточно устойчиво управлять страной с помощью виртуального лидера, связанного буквально родственной связью с прошлым лидером. В этой связи, крайне важно сохранять фигуру лидера как неприкосновенную и сохраняющего высокий рейтинг поддержки. Это своего рода мистическая рейтингократия», рассуждает политтехнолог.