Бирюзовая тюрьма

/первый акт
В России все особенное. Даже мономиф. Он не один, их много. Каждый из них требует отдельного поста-осмысления. И даже рефлексии. Но это я уже забегаю вперед. Итак, начинаем наш рассказ.

Жил-был один, на первый взгляд, умеренно странный человек. Он создал компанию, которая годами разрабатывала революционный программный продукт — мессенджер для предпринимателей. Годы шли, но революции все так и не случалось. Как и клиентов-предпринимателей.

Он создал компанию, в которую нанял множество людей. Им он говорил следующие фразы: «Мы строим город в пустыне», «Мы — бирюзовая организация», «Мы — компания, где нет начальства, а есть только коллеги, голос каждого из которых очень важен». Такое веган-кафе фрик практически. Помните такое?

Лонг стори шорт: конечно же, 99,99 % работы тратилось на попытки угадать, как именно нужно угодить тараканам в голове странного человека.

/второй акт
По какой-то причине этот человек испытывал невероятную нежность к такому мироустройству, при котором каждый сотрудник виноват каждую секунду. Он приходит утром на работу, и он еще не виноват, но знает, что скоро станет виноват.

В компании была введена совершенно безумная вещь — так называемая «требовательность». Это цифровая версия вины, как таковой. Жизнь компании подчинялась огромному своду правил, который каждому новому сотруднику предписывалось заучить наизусть, а затем «выписывать требовательность», то есть, бесконечно ловить друг друга на несоблюдении этих самых правил.

Сами эти правила не заслуживают ни секунды нашего внимания. Но что точно заслуживает — суть всего этого. Почему в России так любят тюрьму? Почему тюрьма воспринимается многими людьми, как самый лучший способ организации коллектива? Что мешает забыть про тюрьму и построить что-то отличное от нее?

/третий акт
Итак, мое открытое бирюзовое предприятие стало ни больше, ни меньше - тюрьмой. Но не обычной, а бирюзовой. Как будто цвет моего навязчивого идеализма был окрашен в каменные стены и железные решетки, и все это приправлено безумием в форме «требовательности». Вот такой алхимией превратилось гибкое пространство для развития и креатива в несвободу. Любовь к прозрачности и равенству заменилась любовью к вине, вина привила мне любовь к поиску виновников. Каждый новый день начинался не с обновления кода или поиска новых идей, а с поиска «виноватого». И этот виноватый всегда находился. Ведь каждого можно обвинить в чем-то, правда? Почему я, и так многие из нас, предпочитают глазами увидеть тюрьму, а не город в пустыне? Почему мы приставаем к идее вины, нежели к свободе? Это, по моему мнению, исполинская проблема с коллективной психикой.