Серый город покрылся стигматами влажных луж, испещрилось ручьями асфальтовое лицо. Я дрожу, как осиновый лист на ветру. Дрожу, как ребёнок, покинутый матерью и отцом. Мой единственный выбор - встать с этой ноги иль той (почему-то, конечно, всегда выбирать не ту). Кровопийца-титан называет себя Москвой и смыкает свой рот, игнорируя тошноту. Я бреду по мощёному телу, по стыкам плит, по протезам эпохи собянинских перемен. Если ты изучил все маршруты, то лабиринт для тебя не являет собой никаких проблем. Если ты исходил все дорожки, шоссе, углы, ниши спальных районов, альковы безлюдных мест, то чего ты боишься? Ты тысячу раз здесь был. Третий Рим уж не сможет сожрать тебя за присест. Он не сможет зажать свои челюсти до конца, пропустив тебя, точно мясо на мясорубке. В нём тонули мечты о карьере и голоса… всё, что было достаточно тихим, пустым и хрупким. Так иди, задирая голову, как гусар. Эти серость и дождь - иллюстрация ноосферы. Я дрожу лишь от холода. В сердце горит пожар, и столице с моим огнём ничего не сделать.
Ночь кидает туманы на осень молочной кашей, одноглазые звёзды чуть щурятся через бреши. Протыкает свод неба неоновым шпилем башня, на Останкино смотрит российская Кэрри Бредшоу.
Смотрит. Ей скоро на поезд до Краснодара. Смотрит. Больная, не спавшая больше суток. Курит. До слуха доносится звук гитары. Слушает. Курит. Смотрит. И так по кругу.
Холодно, серо и сыро в родной столице. Схлопнулось время, в момент наступило утро. Нужно работать - в поезде отоспится. Мысленный ряд рассыпается, словно пудра.
Поезд режет участки земли, унося от сует, отключая от связи, как было когда-то прежде. На перроне туман - пассажиры и осень курят. Вместе с ними дымит и российская Кэрри Бредшоу.
