🕯"Тумбочка" печатает...

📿— In every rainbow that appears,
I see the colors of your smile.
Your love has washed away my fears,
And made my life so worthwhile.
Your heartbeat is my favorite song,
A rhythm that I can’t resist.
With you, I know that I belong,
In endless love we coexist.

Дверь открылась.
Малачи вошёл. Подошёл ближе. Наклонился и резко схватил Романа за коротко обрезанные волосы, заставив того болезненно всхлипнуть.
— Tatlı oğlum так не поступают, — мягко сказал он по-турецки. Затем перешёл на русский, глядя прямо в полные боли и страха глаза: — Хорошие мальчики не пытаются сбежать от своего хозяина. Никогда.

Темница была холодной и безжалостной. Сырость сочилась из каменных стен, пропитывая всё вокруг тяжёлым запахом плесени, старой крови и отчаяния. Низкий потолок давил на плечи, словно хотел задушить всякую надежду. Тусклый масляный фонарь едва горел, отбрасывая слабые, дрожащие блики на пол.
Роман сидел в углу, крепко обхватив колени руками. Тело его мелко тряслось. Он нервно теребил край своей разорванной рубашки, не в силах унять внутреннюю дрожь.
Он простит… Он обязательно простит. Я же старался быть хорошим. Он всегда прощал, когда я просил…
Дверь со скрипом отворилась.
Малачи вошёл медленно, уверенно. Высокая фигура в тёмном камзоле казалась ещё более величественной в этом мраке. На его губах лежала мягкая, почти отеческая улыбка.
Роман мгновенно вскочил на ноги. Ноги подкашивались, но он всё равно бросился к хозяину, упал перед ним на колени и дрожащими руками вцепился в край его камзола.
— Простите меня… — голос его дрожал и ломался. — Мастер, пожалуйста, простите меня… Я был глупым, я очень испугался… Я не хотел по-настоящему убегать… Умоляю вас, простите. Я больше никогда так не сделаю. Я ваш. Только ваш. Пожалуйста…
Слёзы уже катились по его грязным щекам. Он смотрел вверх полными отчаянной мольбы глазами, прижимаясь лбом к ноге хозяина.
Малачи несколько долгих мгновений молчал, глядя на него сверху вниз. Затем ласково провёл пальцами по мокрой щеке Романа.
— Пойдём, милый. Мы всё исправим.
Он взял Романа за запястье — крепко, но почти нежно — и повёл за собой. Они спускались всё ниже по узким коридорам. Воздух становился тяжелее, горячее, насыщеннее запахом раскалённого угля и металла. Запах кузницы.
Когда они вошли, Роман почувствовал, как внутри всё холодеет.
Малачи сел в тяжёлое резное кресло у стены, закинул ногу на ногу. Улыбка медленно исчезла с его лица. Остался только холодный, тяжёлый взгляд.
Роман, повинуясь привычке, тут же опустился на колени на грязный пол, покрытый угольной пылью и старыми пятнами.
— Как же ты мог предать меня? — тихо произнёс Малачи. Голос был низким, почти бархатным, но от него по спине бежали мурашки. — Я дал тебе всё. А ты решил, что можешь уйти от меня. Как неблагодарный пёс.
— Я виноват… — едва слышно шептал Роман, опустив голову. Слёзы капали прямо на пол. — Простите меня, пожалуйста… Я был напуган… Я не думал… Умоляю вас…
Малачи слегка наклонился вперёд.
— Плохих мальчиков необходимо наказывать. Чтобы они никогда больше не забывались.
Роман поднял полные ужаса глаза.
— Какое… какое наказание?..
Малачи кивнул кузнецу.
Тот молча взял длинные клещи и погрузил толстый железный прут глубоко в горн. Угли вспыхнули ярче. Металл начал медленно раскаляться — сначала тёмно-красным, потом всё ярче, переходя в ослепительный вишнёво-оранжевый цвет.
Роман смотрел на это расширенными от ужаса глазами.
— Нет… — прошептал он дрожащим голосом. — Нет, пожалуйста… Мастер! умоляю вас… Я же просил прощения… Я … Я сделаю всё, что вы скажете… Пожалуйста, не надо…!
Двое крепких матросов шагнули к нему. Роман попытался отползти назад, но его грубо схватили за руки, заломили их за спину так сильно, что в плечах хрустнуло. Прижали лицом к холодному, грязному полу. Он начал отчаянно вырываться, дёргаться всем телом.
— Нет… нет-нет, пожалуйста…! — голос его срывался в плач. — Властелин, умоляю вас! Я буду хорошим! Я буду самым послушным! Простите меня! Не надо этого, пожалуйста!
Раскалённое железо вытащили из огня. Жар от него ощущался даже на расстоянии. Оно светилось так ярко, что резало глаза.
Роман задыхался от рыданий, тело его билось в руках матросов. Слёзы и сопли текли по лицу, смешиваясь с грязью на полу.
— Пожалуйста… — шептал он снова и снова, уже почти без голоса. — Пожалуйста… не надо… я умоляю вас…
Малачи смотрел на него холодно, с лёгким прищуром.
— Плохие мальчики должны получить то, что заслужили.
***
Позже. Та же темница.
Роман сидел в углу, поджав колени к груди. Свежая повязка на плече уже пропиталась кровью и сукровицей. Каждый вдох отдавался пульсирующей, жгучей болью, которая не отпускала ни на секунду. Он плакал беззвучно — только плечи вздрагивали, а из глаз тихо текли слёзы.

Покои Гидеона Малачи всегда казались слишком тихими.

Даже огонь в камине здесь горел как-то неправильно — спокойно, лениво, словно и он подчинялся хозяину этих комнат. Высокий потолок терялся в темноте, тяжёлые шторы цвета засохшей крови закрывали почти все окна, и только одно — огромное, панорамное — оставалось открытым ночному городу. За стеклом мерцали редкие огни, тянулись мокрые после дождя улицы, шумела далёкая жизнь.

Жизнь, до которой отсюда было невозможно дотянуться.

Комната утопала в роскоши. Тёмное дерево мебели блестело в свете свечей, золотые детали мерцали на полках, дорогие ткани лежали складками на креслах. Всё выглядело красивым.

И ужасно холодным.

У самого окна, на полу, стоял на коленях юноша.

Он сидел, сжавшись так сильно, будто пытался стать меньше, исчезнуть, раствориться в полумраке. Длинная ночная рубашка спадала до пола; ткань у голеней была порвана и потрёпана. Из-под широких рукавов выглядывали бинты. Белые полосы обматывали запястья, часть шеи, плечи. На некоторых местах ткань уже потемнела от мазей и проступившей крови.

Волосы были коротко и неровно обрезаны.

Словно их резали в злости.

Юноша плакал.

Тихо.

Почти беззвучно.

Только иногда плечи вздрагивали, а пальцы сильнее впивались в лицо, будто он хотел спрятаться за собственными ладонями.

Ожоги всё ещё болели.

Каждое движение отзывалось огнём под кожей.

За дверью послышались шаги.

Парень вздрогнул мгновенно.

Всем телом.

Дверь открылась плавно, без скрипа.

Малачи вошёл неторопливо, будто возвращался после обычного вечера. Высокий, идеально собранный, в тёмной одежде без единой складки. На его лице лежало привычное спокойствие — почти приятное, если не знать, что скрывается за ним.

Он подошёл к окну и остановился рядом с юношей.

Несколько секунд просто смотрел на ночной город.

Тишина стала тяжёлой.

— Что же не нравится моему милому мальчику? — наконец произнёс он мягко.

Юноша зажмурился сильнее.

— Ты провинился. Пытался сбежать. Разве наказание не заслуженно?

Ответа не было.

Только дрожащий вдох.

Малачи перевёл взгляд вниз, на сгорбленную фигуру у своих ног.

— Ожоги будут заживать долго, — продолжил он спокойно. — Но скоро перестанут болеть так сильно. Я ведь велел обработать раны. Разве я жесток к тебе?

Парень всхлипнул.

Медленно опустил руки от лица.

Глаза были красными от слёз. Совсем юное лицо казалось бледным и измученным, а в самом взгляде застыл животный страх.

Он дрожал.

Даже голос дрожал, когда наконец прозвучал тихий вопрос:

— Почему… почему вы просто не отпустите меня?..

Малачи негромко рассмеялся.

Будто услышал нечто наивное.

Он медленно присел перед ним на корточки, чтобы оказаться на одном уровне, и положил ладонь на его голову. Пальцы скользнули в неровно обрезанные волосы, а затем резко сжались.

Юноша болезненно вскрикнул и зажмурился.

— Отпустить? — переспросил Малачи почти ласково. — tatlı oğlum?… ты до сих пор не понял?

Он наклонился ближе.

Слишком близко.

Парень попытался отстраниться, но пальцы в волосах удержали его на месте.

— Ты принадлежишь мне.

Голос стал ниже.

Тяжелее.

— Только мне.

Юноша судорожно вдохнул, пытаясь сдержать новые слёзы.

Малачи улыбнулся уголком губ и тихо, почти нежно произнёс у самого его виска:

— Только yüce efendinin.

Собор был прекрасен.

Высокие своды уходили в темноту так далеко, что казалось — потолка вовсе нет, лишь чёрное небо, удерживаемое колоннами. Витражи ловили остатки лунного света и окрашивали каменный пол в глубокие синие, алые и золотые пятна. Длинные ряды свечей дрожали у статуй святых, воздух пах ладаном, старым деревом и воском. Где-то под потолком едва слышно потрескивали балки, а за стенами шумел ночной ветер.

Тишина здесь была особенной.

Не пустой — священной.

Будто само помещение дышало медленно и спокойно.

И именно поэтому кровь на белом мраморе выглядела настолько чудовищно.

Она растекалась между плитами тонкими тёмными ручьями, уходила под скамьи, впитывалась в подолы церковных одежд. Несколько тел лежали у алтаря. Кто-то рухнул на колени перед смертью. Кто-то пытался отползти. У одного мужчины руки всё ещё были сложены в молитве.

Свечи продолжали гореть рядом с мертвецами так же мирно, как и час назад.

Святой Отец был ещё жив.

Его привязали к алтарю грубыми верёвками, так крепко, что кисти уже посинели. Дыхание мужчины срывалось, грудь поднималась резко и неровно. Он старался не смотреть на тела вокруг, но взгляд всё равно возвращался к ним снова и снова.

А затем — к человеку у окна.

Роман стоял спиной к алтарю, опираясь плечом о каменную стену. Лунный свет серебрил смуглую кожу и цеплялся за длинные волосы цвета тёмной древесной коры. На полу возле сапог лежал окровавленный клинок.

Он смотрел на звёзды.

Так спокойно, словно пришёл сюда не убивать, а любоваться ночью.

Священник сглотнул.

Горло пересохло настолько, что голос прозвучал почти шёпотом:

— Зачем… зачем ты это делаешь?..

Роман чуть повернул голову.

На губах медленно появилась улыбка.

Не весёлая.

Тихая. Почти ласковая.

От неё становилось страшнее, чем от крови вокруг.

— Если они молятся мёртвому, — произнёс он негромко, — то должны разделить его положение.

Священник дёрнулся в путах.

Верёвки скрипнули.

Роман оттолкнулся от стены и медленно подошёл к одному из тел. Наклонился, задумчиво рассматривая застывшее лицо мужчины, а потом выпрямился и одним движением вытащил оружие из ножен.

Раздался глухой металлический скрежет.

Двухсторонний клинок блеснул в свете свечей.

Священник вскрикнул и вжался спиной в алтарь.

Роман покрутил оружие в руке задумчиво, словно размышлял о чём-то далёком.

— Верующие всегда были странными, — протянул он. — Скажи мне… ваш бог приходит, когда ребёнок умирает от лихорадки? Когда деревню сжигают дотла? Когда человека продают в рабство? Когда он молит хоть кого-нибудь о помощи?

Он медленно поднял взгляд.

Глаза цвета тёмного коньяка блеснули в полумраке.

— Нет.

Тишина стала тяжёлой.

— Потому что ему плевать.

Роман резко развернулся и подошёл к одному из мёртвых. Склонился, сорвал крестик с шеи покойника и несколько секунд вертел его между пальцами, рассматривая так внимательно, будто видел впервые.

Потом коротко усмехнулся.

И бросил крест священнику под ноги.

Тот вздрогнул всем телом.

Роман приблизился почти вплотную.

Наклонил голову.

В голосе появилось низкое рычащее хрипловатое веселье:

— Ну же. Молись. Святой мученик ведь обязан услышать.

Священник судорожно зашевелился, пытаясь освободиться.

— П-пожалуйста…

Роман вдруг рассмеялся.

Не громко.

От этого смеха по спине шёл холод.

Он схватил мужчину за шею и сжал пальцы, заставляя поднять голову. Клинок медленно поднялся вверх.

Священник захрипел.

— Мёртвые последователи, — тихо произнёс Роман, глядя ему прямо в глаза, — для мёртвого мессии.

И ударил.

Ночь была густой и вязкой, как тёплая смола. Даниэль спал тяжело, беспокойно, будто в глубине сна что-то тянуло его назад — туда, куда он давно боялся возвращаться даже в мыслях.

И всё же он оказался там.

Сад.

Тот самый.

Он стоял посреди тропинки, вымощенной неровным камнем, и чувствовал под босыми ступнями тёплую пыль. Воздух был насыщен запахом апельсиновых деревьев — терпким, сладким, живым. По краям аккуратных клумб цвели красивые белые цветы- розы, за которыми когда-то ухаживала мать. Где-то в стороне, почти невидимая за листвой, белела стена дома.

И дуб.

Большой, старый дуб, раскинувший ветви так широко, словно хотел обнять весь сад. Его кора была грубой, испещрённой временем. В детстве Даниэль прятался за этим стволом, когда играл в догонялки, или зарабатывал синяки, падая с массивных ветвей.
Даниэль медленно повернул голову.

Под дубом кто-то стоял.

Сердце пропустило удар.

Роман.

Ему всё ещё восемнадцать. Смуглая кожа, длинные волосы цвета коры дерева мягко падают на плечи. Он в простой грязно-белой рубашке и потертых зеленых штанах — как в те дни, когда они вместе таскали воду из колодца или когда Роман отчитывал его за очередную грубость с Сеньйорой Лучией.
И голубая бандана на шее — та самая. С вышитой белой розой. Она всегда казалась Даниэлю чем-то особенным, он видел ее на нем сколько себя помнил
Роман смотрел на него так, будто ничего не произошло. Будто он не исчез.

Будто не прошло одиннадцати лет.

— Dani? — удивлённо произнёс он, слегка склонив голову.

Голос был тем же. Тёплым, живым.

Даниэль шагнул вперёд. А затем ещё.

И вдруг побежал.

— ¡Hermano mayor! — крик сорвался с губ почти болезненно.

Он врезался в него, обнял, так крепко, будто боялся, что если ослабит хватку — брат растворится, как дым. Пальцы судорожно сжали ткань рубашки, уткнулись в плечо.

Роман сначала рассмеялся — тихо, растерянно.

— Эй, что с тобой? Ты будто привидение увидел.

Даниэль отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо.

Глаза.

Те самые глаза цвета коньяка — тёплого, янтарного, густого. Даниэль пил этот напиток, чтобы забыть. И каждый раз, когда смотрел в бокал, ему казалось, что он смотрит в глаза брата.

Это было больно.

— Ты… — голос дрогнул. — Ты ушёл. Ты просто исчез. Мы… я… мы искали тебя.

Роман нахмурился, но в глазах оставалось недоумение.

— Hermano menor, я же никуда не…-

— Одиннадцать лет! — выдохнул Даниэль. — Отец… Матео до последнего верил, что ты вернёшься. Madre плакала ночами. Эвитта, у нее есть семья!

Слова лились беспорядочно, будто прорвали плотину.

— Я стал взрослым, Роман. Мне двадцать шесть. Я служу при дворе короля Ильина, а ты...ты...

Роман смотрел на него долго. Потом вдруг тихо рассмеялся — не насмешливо, а почти нежно.

— Dani… ты несёшь какую-то чепуху.

Он протянул руку и растрепал его волосы — точно так же, как делал в детстве.

— Ты что, опять наслушался сказок Эндрю? я же говорил тебе, не слушай этого фермера.

Даниэль замер.

Руки брата были тёплыми. Настоящими.

— Ты не понимаешь, — прошептал он.

Роман вздохнул и вдруг стал серьёзнее. Улыбка медленно погасла.

Он посмотрел на него внимательнее — будто наконец увидел что-то, чего раньше не замечал. Тень усталости. Взрослую боль.

— Мне жаль, — тихо сказал он.

Просто.

Без оправданий.

Без объяснений.

Слова упали тяжело, как спелый плод с ветки.

Ветер прошёлся по саду, зашевелил листву дуба, качнул апельсиновые ветви. Солнечный свет стал блеклым.

Даниэль попытался снова обнять его — удержать.

Но пальцы сомкнулись в пустоте.

Он резко открыл глаза.

Темнота комнаты обрушилась на него. Тяжёлое дыхание. Сердце колотится так, будто он действительно бежал.

Рука непроизвольно сжала край одеяла.

Шарф — фиолетовый с белой, слегка криво вышитой, полоской — лежал рядом на стуле. Единственная вещь, которую он носил постоянно, его связал брат.

Даниэль медленно сел на кровати, провёл ладонью по лицу.

Глаза всё ещё жгло.

Он посмотрел на прикроватный столик - фотография в деревянной рамке, вся их семья, Джордж отвернулся в другую сторону.

Хочу сказать спасибо всем вам, что были со мной в то время, когда только зарождалась эта история💋
Я надеюсь что дальше будет больше, больше вдохновения, больше глав, и самое главное - больше вас‼️

Деревня дышала теплом: пыльная дорога ещё хранила следы дневного зноя, в воздухе пахло сеном, оливковым маслом и свежим хлебом. Солнце клонилось к вечеру, окрашивая белёные стены домов мягким золотом.

Роман шёл домой медленно, устало, но с лёгкой улыбкой. За плечами — день тяжёлой фермерской подработки, в ладони — несколько монет, тёплых от тела. Пятнадцать лет — возраст, когда усталость уже взрослая, а радость всё ещё детская.

Он толкнул дверь.

— балбес! — звонко выкрикнула Эвитта, уперев руки в бока.
— Сама глупая! — тут же огрызнулся Даниэль, покраснев до ушей.

На кухне гремела посуда. Ремита стояла у очага, помешивая что-то в глиняном горшке, и её голос прозвучал строго, но без злости:

— Хватит. Немедленно успокойтесь оба.

У стола, у окна, сидел Матео. Книга лежала у него на коленях, но он отложил её, наблюдая за сценой с тихим, добродушным весельем в глазах.

— Прости, матушка… — пробормотал Даниэль, опуская взгляд.
— Прости… — вздохнула Эвитта, чуть менее убедительно, но искренне.

Ремита кивнула, принимая извинения, и вернулась к готовке. В этот момент Эвитта, уверенная, что никто не видит, показала среднему брату язык. Даниэль задохнулся от возмущения — и тут заметил в дверях Романа.

Старший брат стоял, опершись о косяк, запылённый, уставший и улыбающийся так, будто вся эта сцена была для него самой лучшей наградой за день.

— hermanito!! (братик) — пискнула Эвитта.

Она сорвалась с места, подбежала к нему и обхватила его ноги, уткнувшись лицом в рубаху.

— Даниэль меня обижает!

Роман рассмеялся, легко подхватывая сестру на руки.

— Конечно, конечно, — с притворной серьёзностью сказал он. — Самый страшный обидчик в деревне.

— Это не правда! — возмутился Даниэль и тут же подошёл ближе. — Она первая начала!

— А ты продолжил, — Роман приподнял бровь. — Значит, виноваты оба.

Эвитта фыркнула, но крепче обняла брата за шею. Даниэль, помедлив секунду, тоже шагнул вперёд и обнял Романа сбоку, прижавшись плечом. Роман слегка качнулся под их весом, но удержался, смеясь.

— Вот так лучше, — сказал он мягко. — Не ссорьтесь впредь, ладно?

Матео усмехнулся и покачал головой, явно довольный.

— С возвращением, Роман, — сказал он тепло. — Рад тебя видеть.

— И я рад, отец, — ответил Роман и кивнул ему.

Он осторожно поставил Эвитту на пол и повернулся к матери.

— Здравствуй, madre (матушка)

Ремита посмотрела на него строго, почти холодно. В её взгляде было что-то колкое, тяжёлое — давнее, привычное. Но Роман не отвёл глаз.

— Я сегодня хорошо поработал, — спокойно сказал он. — Немного заработал.

Он положил монеты на край стола. Звук был тихий, но отчётливый.

Ремита хотела что-то сказать — резкое, привычное. Но слова застряли. На мгновение её лицо смягчилось, и в уголках губ мелькнула нежная, почти незаметная улыбка. Она быстро отвернулась к горшку, словно испугавшись собственного чувства.

Матео встал, подошёл ближе и тихо, но твёрдо сказал:

— Перестань, mi amor (любимая)

Она сжала ложку в руке, выдохнула и ничего не ответила.

В комнате снова стало тепло и спокойно. Даниэль что-то шепнул Эвитте, та прыснула со смеху.

Матео предложил Персивалю сесть, тот кивнул и опустился рядом с отцом, жалуясь на то как болит все тело.

А за окном летний вечер медленно опускался на испанскую деревню, укрывая её тишиной и мягким светом.

Дейв нашёл его не сразу.
Корабль был изрешечён стрелами, палуба скользкая от воды и крови. Люди бегали, кто-то кричал приказы, кто-то звал по именам — всё сливалось в гул, к которому Дейв давно привык.
Но Романа он узнал мгновенно.
Тот лежал у борта, на боку.Рубаха на груди была тёмной. Стрела вошла точно — без лишнего шума, без шанса.
Дейв опустился рядом на колени. Медленно. Без резких движений.
— Роман, как ты?— спросил Дейв ровно, будто говорил с совершенно здоровым человеком...
—...прекрасно.. отец..прекр— он не смог закончить фразу, поскольку закашлялся, кровь брызнула на, итак уже грязный, пол
— Тихо. Береги силы.
Он знал. С первого взгляда знал, что сил уже нет. Но вслух этого не произнёс.
Роман слабо улыбнулся.
—...Я стараюсь — он смотрел на наставника из под прикрытых ресниц.
Дейв положил ладонь на щеку младшего пирата, нежно проводя по ней, стирая слезу, которая текла вниз, не от боли, от понимания что скоро будет конец.
— Спасибо, — прошептал Роман. — За всё. Даже за жестокость.
Дейв сглотнул. Медленно.
Голос остался ровным.
— Без неё ты бы не выжил и года. А так… прожил достойно.
Роман едва заметно кивнул.
Его дыхание стало тише. Реже.
—Я знаю, Дейв..знаю— слезы смешивались с кровью, на деревянном полу, Дыхание было рваное, тяжёлое, это пугало Дейва.
—...все будет хорошо, сын, все будет...
—...будет..
Роман улыбнулся в последний раз.
И больше не вдохнул.
Дейв сидел, не двигаясь.
Держал его ещё несколько секунд — ровно столько, сколько нужно, чтобы принять очевидное.
А потом плечи его дрогнули.
Он наклонился, прижав лоб к волосам Романа.
И впервые за многие годы позволил себе плакать — беззвучно, сдержанно, так, чтобы никто не видел.
— Прости, — сказал он еле слышно. — Я не учил тебя умирать..Роман...не учил...
Замолчала битва, замолчало море, даже ветер перестал колыхать паруса.

В трюме ночь. Туман и сырость. Шёпот моря за стеной.
Пират прикован к камню прочно — враг, убийца, волк морской.
Он хохотал над смертью дерзко, не знал ни жалости, ни уз,
Но ныне — сломленный, усталый, в цепях он встречает груз.

Шаги. Свеча дрожит над полом, шаг — ещё, и тень растёт.
И входит принц, что лишил сам себя трона, теперь морской закон несёт.
Когда-то нежный, благородный — суров стал в правде и в боях,
Но рана давняя сквозит всё так же ясно в холодках.

Пират усмехнулся криво, зло:
— Зачем явился ночью вновь?
Пришёл считать мои проступки
или добить остатки снов?

Но принц, подвинув свет поближе, молчит мгновение, потом
Сказал:
— Я здесь не за расправой, не за войной, не перед судом.
Я должен был увидеть сам — живой ли ты… ещё ли здесь.
То, что нас связывало прежде, не смыло морем до тех мест.

Пират вздохнул — впервые тихо,
Без дерзкой брани и угроз.
Как будто ночь смягчила сердце,
Что год казалось пеплом слёз.

Два мира — принц и оборотень моря,
Два сердца в плену у одной же истории.
Один — как шторм, другой — как лёд,
Но ночь их снова в трюм ведёт.
И в темноте меж цепких рам
свет свечи робко дрогнул- пробуждая боль старых ран

Александр зашел в каюту, уставший от криков на палубе: воплях Джереми о гитаре, нервах Роджера и шуток Густава.
Он открыл дверь и сразу понял, что Роман там.
Его каблуки стояли у стола, бандана — висела на спинке стула, а владелец этих вещей занял кровать самого Регулуса(!!)
Роман лежал поперёк, уткнувшись лицом в подушку. Одна рука свисала вниз, волосы растрёпаны, дыхание тихое, но неровное — как у человека, который долго не мог уснуть.
Александр постоял в дверях. Обычно он бы накричал на пленника. Но не сейчас.
Он тихо закрыл дверь, сел за стол, взял книгу.
Почитал пару страниц, но вместо того, что бы обратить внимание на текст, он слушал неровное и хрипящее дыхание пирата
Морская качка была лёгкая, каюта скрипела чуть-чуть, а где-то снаружи слышались крики Джереми:
— Если кто-то взял мою гитару — признавайтесь, пока я добрый!
Роман шевельнулся от звука, что-то неразборчиво пробормотал и стал сползать ближе к краю кровати.
Александр тихо выдохнул, подошёл и аккуратно подтянул его обратно.
Роман не проснулся — только тихо вздохнул и положил ладонь ему на плечо.

— Спи,Ромочка,спи — сказал Александр вполголоса, почти нежно — Наконец-то за долгое время

Он лег рядом, прислонился к спинке, открыл книгу снова.
Но читать не получилось.

Роман во сне придвинулся ближе, лбом к его плечу.
Александр замер, потом осторожно убрал книгу и положил руку на спину пирата — просто чтобы не свалился.
Пальцы скользнули по ткани рубахи. теплой и легкой, как он в ней не замерзал?
Он чуть наклонился, коснулся губами его волос — тихо, почти машинально. от них исходил запах каких то парфюмов, которые он явно украл у какого то богатого господина (Или госпожи), а также запах морской соли.
Роман выдохнул спокойнее, хриплое дыхание человека, который уже не первый год курит хуже чем дымоход в доме когда его зимой наполняют дровами.
Александр дрогнул, когда Рома обхватил руками его плечи, и прижался ближе, а капитан обнял того за талию, случайно вышло!
И Александр впервые за долгое время не чувствовал тяжести на плечах..он лежал рядом, обнимал, целовал (Пусть и в макушку), и вдыхал запах волос полоумного и надоедливого пирата-пленника.
И этого хватало.

День выдался жаркий. Паруса висели вялые, море блестело так, что смотреть на него долго было больно.
На «Алой Лагуне» стоял привычный беспорядок — корабль будто жил своей жизнью.
— Где моя гитара?! — донёсся с палубы крик Джереми. — Я поставил её у лестницы, она не могла просто исчезнуть!
— Может, сама ушла, — лениво ответила Эрелин. — Устала. ты играешь одно и то же
— Очень смешно, — буркнул он. — Она дорогая!
— Если бы была дорогая, ты бы не забыл, где её оставил, — вставила Кристина, спускаясь с ведром.
В это время Равен и Ян пытались перетащить бочку с водой.
— Подожди, не так быстро, — сказал Ян, — у меня спина, помнишь?
— Я держу, держу, — ответил Равен, но бочка вдруг качнулась, и тяжёлый бок ударился о перила.
— Осторожно! — вскрикнула Клара. — Ян!
Бочка покатилась, и Равен с трудом удержал её, вцепившись изо всех сил.
— Всё под контролем! — выдохнул он.
— Почти, — хрипло добавил Ян, вытирая лоб. — Почти под контролем…

Чуть дальше, у кормы, Жанде и Густав ползали по палубе вместе с Роджером.
— Они же были тут! — паниковал Роджер, заглядывая под ящики. — Лолита вылупила троих, я их только что кормил!
— Может, вылетели за борт, — предложил Густав, улыбаясь.
— Цыплята не летают, — строго сказал Жанде. — Обычно.
— Обычно, — повторил Роджер с отчаянием. — А если они особенные?
— Если бы были особенные, они бы хотя бы не прятались под твоей койкой, — раздался сверху спокойный голос Рустера. Он стоял, прислонившись к мачте, и наблюдал за хаосом, не вмешиваясь. — Там тепло, вот и ушли туда.
Роджер вздохнул, облегчённо улыбаясь.
— Брат спасаешь!—улыбнулся Роджер— я боялся что их придется оплакивать
— Ещё одно слово о трауре по цыплятам — и я перестану притворяться, что не слышу, — буркнула Эрелин.

Корабль жил. Все шумели, спорили, смеялись.
И только в каюте капитана было тихо.

Корабль покачивался на волнах, и в его движении было что-то похожее на ритм. Роман подхватил этот ритм сразу, будто море само нашёптывало ему музыку. Он легко скользил по полу своей каюты: шаг — поворот, удар каблуком — и смех в уголках губ. Каждый его жест был не случайным, а красивым, выверенным, словно он всю жизнь прожил в танце.

Он насвистывал негромко, но от этого мелодия только сильнее оживала. Он был создан для танца, стройный, длинноногий пусть и невысокий, тело изящное, пластичное. он иногда останавливался, покачивая бедрами, его волосы смешно взлетали, как облачка из дымохода, он кланялся, а затем снова переходил в лёгкое кружение, играя плечами, приподнимая руки, будто действительно чувствовал музыку, звук струн гитары молодого Джереми.

Эльвира проскользнула в комнату незаметно, она что то хотела у Ромы спросить, но увидев Персиваля в танце, улыбнулась, и, стараясь делать это незаметно, начала подглядывать за танцующим метисом

Спустя пару поклонов, поворотов и точных ударов шпилькой по деревянному полу, Эльвира рассмеялась и воскликнула
—Персик! Персик! а я когда нибудь буду танцевать точно также?!
Пират вздрогнул, щеки окрасил бардовый, от осознания что за ним подглядывали, а затем темные губы рассплылись в улыбку
—Конечно...даже лучше
—Лучше?! нееет! лучше тебя никто танцевать не может
Рома рассмеялся, игриво ухмыляясь
Он подошел ближе. и, сняв свою шляпу, на которой колыхнулся амулет и слегка дрогнуло ярко-красное перо, поклонился перед черноволосой
—Señorita Elvira, не откажете ли вы мне в танце, пусть музыка и отсутсвует, мы можем создать свою, не так ли, mi reina?
Эльвира рассмеялась, но решила подиграть, гордо поставив руки в боки заявила:
—Так уж и быть, señor Рercival!
оба рассмеялись, Эльвира взяла Романа за руку, тот в свою очередь потянул ее в середину каюты
—Вспомни все, чему я тебя учил, bebe`.—мельком проговорил пират, и они закружились в таком родном ритме самбы.
красивая черно белая кошка потянулась на подоконнике, ее янтарные глаза игриво прищурились, а усы дернулись, она, подтянув хвост под лапы, с теплотой наблюдала за своим хозяином и его преданной малышкой-ученицей

Señorita - Мисс/Леди/Госпожа
Mi reina - Моя Королева/ Моя княжна
Bebe- Малышка/Малютка