ЗАХприсовка жжээ умереть
‼️ТВ смерть суицид опарыши и всякая телесная мерзость

у меня плохо получилось передать уровень мерзотности, который Орфей мог бы рассказать о смерти, но показать хочется ээжсбс

– Не могу я больше, не могу! К чему ведет это все, зачем мне проживать эти муки, невыносима мне жизнь эта! – сбивчивый голос сорвался, пробиваясь через пелену накативших горьких слез.
– Повешусь на дереве как собственная тетка, а не повешусь так еще как себя изведу! И даже ты меня не вспомнишь, не заскучаешь! Найдешь себе кого помоложе, невиннее, словно и не было ничего между нами и слова обо мне более никому не скажешь! Брехун, предатель! Не смей мне о любви лаять, я знаю, что врешь, не можешь ты любить такого как я, умру тебе во зло, оставлю еще один грех на душу, да хоть уйду красиво из плена твоих окровавленных лап! – Пьяная истерика стирала все границы, поднимая обиду к самому горло, будто та физически собиралась выйти. На что обида? Попробуй разбери, давно пошедшая трещинами нервная система дала сбой в очередной раз, а под действием жгучего алкоголя вся несправедливость жизни валилась на хрупкие плечи музыканта новой волной, заставляя плакаться и кричать на единственного человека рядом. Однако и человек этот не прост, истерик повидал он уж не мало, а от любви собственной еще больше.

– Ну чего же ты, душа моя, свет очей моих. Не нужно тебе телеса свои убивать. Чего же красивого смерти? Мил ты мне так и так, да только чего ж мне твоя красота если ты не дышишь? А смерть чего уж, как не глянь, да помрешь в луже собственных экскрементов! Чего же ты, голубушек мой белоснежный, так тебе хочется быть увиденным с переломанной шеей, али вишневой кожицей после смертельного отравления? Быть может, думаешь мозги себе вышебсть? Так и тут красоты нет вовсе! Растекутся по грязи вместе с кровушкой твоей драгоценной, а я б сам ее лучше выпил, чем такому добру пропадать! – руки его потянулись к бьющейся в истеричной агонии тушке, притягивая к себе, да удерживая от сбитых попыток отбиться. Да вот знал писака что недолго быть сопротивлению, уж слишком падок Крейбург на его ласку. Первый поцелуй пришелся в опухшее от слез веко, затем в щеку.

– Ну чего же будет красивого в твоей смерти. Не улыбнешься мне более, не огрызнешься, не поплачешься. А с тельцем твоим расперкрасным что? Посинеет да распухнет, а потом пожрут его мерзкие опарыши, покопошатся в тухлых внутренностях, поползут под кожей, набивая свои животы пока не лопнут, этого тебе хочется? – поцелуи продолжались один за другим, заплаканное лицо в чужих руках наконец-то обмякло, пока руки вцепились в рубашку.
– Чего же тебе грех на душу такой брать? Знаю ведь, был бы и рад ты себе и горло перерезать, да вот и тут одной кровушкой не отделаешься. Будешь захлебываться в ней, булькать да клокотать, пытаясь вздохнуть, пока легкие все больше заливает. Очи твои распрекрасные закатятся, челюсть отвиснет, а по телу пойдет последняя судорога! А представь, не выйдет. Сниму я тебя с петли, зажму твои раны, увижу во всей «красе» предсмертных мучений, да запомню во всех красках. – слова били наотмашь, вместе с до удаса нежными поцелуями, которыми Бланче продолжал покрывать лицо своего возлюбленного, он прижимал к себе, гладил, заправлял белесые сальные волосы за ухо.
– Кого же я кроме тебя ласкать буду? Кто ж мне кроме тебя, души моей нужен? Нет прекраснее тебя на свете этом, знаешь же. Я б и в Аид как в мифах спустился бы за тобой, только чего ж мне не быть умнее, да не отпускать тебя туда? Не позволю я тебе растерзать себя насме – только высохшие от слез губы сами нашли его, прижались. Дрожащие ладони поднялись к Орфеевскому лицу, словно боясь что тот исчезнет.