Наткнулся на душераздирающий документ эпохи: заметку писателя Георгия Владимова про обстановку вокруг процесса над выдающимся правозащитником, издателем и журналистом, соратником Сахарова и Солженицына Александром Гинзбургом. В 1978-м его судили уже в третий раз – за деятельность в составе Хельсинкской группы (кстати, ликвидированной по требованию Минюста РФ в прошлом году), то есть за разоблачение нарушений прав человека в Советском Союзе, а также передачу сведений о репрессивном аппарате за границу. В январе 1977-го его и нескольких других участников группы арестовали под предлогом того, что Гинзбург “состоит в профашистском эмигрантском центре”.

До суда Гинзбург провел в следственной тюрьме 17 месяцев. Там ему вводили психотропные препараты, чтобы вынудить сознаться в страшных преступлениях и выдать “сообщников”. Крупные дозы медикаментов подкосили здоровье Гинзбурга – когда он появился в зале суда, его мать и жена пришли в ужас от того, что 40-летний мужчина, которого они так хорошо знали, за несколько месяцев превратился в седого старика, еле переставляющего ноги. Гинзбург вызвался представлять себя сам, чтобы не подставлять защитников, но из-за плохого состояния участие в процессе давалось ему с огромным трудом. В какой-то момент он попросил разрешения сесть – ему отказали. Только когда перед вынесением приговора Гинзбург практически упал в обморок, гуманный советский суд все-таки объявил перерыв, чтобы привести его в чувство.

Но даже этот эпизод, по-моему, не настолько отчетливо передает суть происходящего, как случай из материала Владимова:

– Здесь стоит жена осужденного, – крикнул им Сахаров, – будьте же хоть раз в жизни людьми!..

И этот вскрик, столь страшный по смыслу, нисколько их не ошарашил. Тотчас нашлась с ответом девица – вертлявая и с порочным личиком, в лаконичной сверх пределов юбчонке, – в калужских кругах известная как “показательная воспитанница детской комнаты милиции”.

– Мы-то вот люди, а вы кто? – И далее уже по инструкции: – Нам стыдно за академика Сахарова.

Мы и они стояли по разные стороны ворот, из которых должны были вывести осужденного, и они реготали, ржали тем смехом, какой возникает только при виде пальца, — над чем же? Как ловко они нас провели. В руках у нас были цветы, мы хотели их бросить под колеса “воронка” с привычным уже скандированием “А-лик! А-лик!”; и эти цветы хранились в прозрачном полиэтиленовом мешке с водой и были розданы в последние минуты — и тут, кстати, выдали себя все примазавшиеся, втесавшиеся, изображавшие “сочувствующих”: от цветов они отказались, этого инструкция то ли не предусмотрела, то ли не могла позволить, даже в целях маскировки. Однако ж и они приготовили свою “новинку”.

За три дня мы привыкли, что “воронок” этот (не черный, как в песне поется, а серовато-розовый) вылетает стремительно и тут же скрывается и мчит за ним с прерывистой сиреной оперативный желто-синий газик. Но вылетел — другой какой-то, без сопровождения, с одним лишь водителем в кабине, — у нас не было уверенности, но бросили цветы и под него, все-таки проскандировали. Это и было начало их розыгрыша, а самая кульминация наступила, когда у второго “воронка” так театрально неожиданно распахнулась задняя дверка и подбежавший дружинник показал нам, что в нем везут порожние бутылки из-под кефира.

– А вы — “Алик, Алик”! Вот вы кого с цветами встречали. Подберите ваш мусор.

***

Мусором в их понимании были цветы, остававшиеся единственным доступным способом показать, что советское общество состоит не только из людей, для которых преданность власти важнее человеческих судеб. Цветы не регламентировала партия, да и бросали их не в честь генсека, а в честь того, кто осмеливался ставить человека выше системы и идеологии. Статьи, запрещавшей цветы не существовало, но смириться с такой эмпатией конвоиры не могли, поэтому решили обесценить жест правозащитников и поиздеваться над ними. Призыв “быть хоть раз в жизни людьми” предсказуемо не нашел никакого отклика у тех, кому его адресовали.