Генерал, который стал пацифистом. Часть 1

Можно ли оставаться человеком, хранить верность принципам и выступать против насилия, находясь в эпицентре жестокой и репрессивной милитаристской системы? Этот вопрос особенно остро встал перед французской общественностью в период войны за независимость Алжира в конце 1950-х. Тогда колониальные силы массово применяли пытки против боровшихся за независимость повстанцев и всех, кого подозревали в симпатиях к ним.

Этнических алжирцев и “черноногих” (жителей Алжира французского происхождения) арестовывали и обвиняли в угрозе государственному строю на основании малейшей критики в сторону метрополии. В изоляторах и лагерях узников били током, топили и жгли. Больше 3000 заключенных “исчезли” при невыясненных обстоятельствах – такой эвфемизм использовался для обозначения запытанных до смерти или расстрелянных без приговора. Трагедией стали не только сами расправы, но и отношение к ним французских властей: в последующие десятилетия они амнистировали всех участников "операции по восстановлению порядка" в Алжире. Высокопоставленные офицеры хладнокровно оправдывали пытки как единственный способ справиться с варварами-мятежниками и описывали их как рутинную процедуру.

Редким – и самым известным – исключением на фоне сослуживцев стал генерал Жак де Боллардье, который публично осудил действия французской армии. Все в биографии Боллардье намекало, что он, наоборот, должен был поддерживать власть в попытках даже ценой насилия сохранить распадающуюся империю: потомственный военный, истовый католик, ветеран Второй мировой. Он одним из первых откликнулся на призыв Шарля де Голля продолжать борьбу против нацистов и на лодке перебрался через Ла-Манш, а потом сражался в Эритрее, Габоне и Египте, за что был заочно приговорен режимом Виши к смертной казни. Возможно, именно поэтому Боллардье настолько отчетливо осознавал, что, оправдывая пытки алжирцев, его соотечественники ведут себя точно так же, как всего 15 лет назад действовали пытавшие их сотрудники СС и гестапо.

Уже в годы службы в Индокитае, где война за независимость началась вскоре после Второй мировой, у Боллардье возникло ощущение несоответствия: официальная пропаганда уверяла, что французская армия сражается за восстановление легитимной власти в колониях после японской оккупации, но сам он чувствовал себя не освободителем, а скорее очередным оккупантом. Партизаны, которые противостояли военным, напоминали ему отряды маки, вынужденные похожими подпольными методами противостоять жестоким угнетателям.

Спустя еще несколько лет в Алжире Боллардье окончательно разочаровался в официальном дискурсе. И хотя генерал все еще участвовал в боевых действиях на стороне колониальных сил, он отказывался считать всех местных врагами. Конечную цель войны Боллардье видел не в полном разгроме этнических алжирцев, а в примирении и поиске компромисса, который устроил бы обе стороны. Но чем дольше велись боевые действия, тем отчетливее он осознал наивность такой позиции: борцы за независимость Алжира устраивали все более масштабные теракты, а французские военные все чаще прибегали к пыткам – ни о каком компромиссе не могло быть и речи. Тогда генерал подал прошение о переводе из Алжира. А в марте 1957 года в журнале L’Express вышло открытое письмо Боллардье в защиту откровенных публикаций о методах французской армии. Тогда командование обвинило офицера в клевете и поместило его под арест на 60 дней.

Писатель Жиль Перро, который сражался в Алжире в составе французской армии, потом вспоминал, что на него и других молодых солдат поступок Боллардье оказал мощнейшее впечатление. А президент Ассоциации алжирцев в Европе Али Аммар позже вспоминал, как обращение генерала убедило его, несмотря на перенесенные пытки, в том, что “в этой варварской пустыне еще остались островки человечности”.