Рейфилд начинает книгу с того, что русские страшно неохотно в полном объёме смотрят на письма Чехова (и Чехову), потому что боятся, как бы не развалился образ. Сам он говорит, что Чехов становится только живее и сложнее, если не ретушировать.

Сначала я офигела, но сейчас, когда уже подхожу к финальной четверти книги, вполне с ним согласна.

Тот Чехов, которого я увидела - иногда слабый, часто несчастный, не всегда последовательный... и очень-очень живой, - и теперь он у меня есть, и я его буду любить.

В эпоху истерической культуры отмены вообще полезно нет-нет, да и вспомнить, что тёплый и стремящийся никому не делать зла уже в бытность немолодым вегетарианцем граф Толстой с этим своим бестолковым завещанием вконец истерзал и измучил и семью, и друга-говнюка. И что идеальный интеллигент Чехов мог быть фантастически глух к неудобным эмоциям и к чужим страданиям.

Это очень поддерживает меня в надежде, что неидеальная я, временами злая, истеричная, уставшая и задолбанная, не совсем пропащая душа и могу сделать что-то хорошее.

А теперь - кусочки истории этого живого Чехова.
#ЖизньЧехова