Тихая комната

​​Отрывки из книги Габриэля Тупинамба «Желание психоанализа»

Книга Габриэля Тупинамба, психоаналитика из Бразилии, посвящена кризису психоанализа — а точнее, его институциональных структур в их отношении с политикой, — и способам выйти из него.

В качестве отправной точки для рассмотрения отношений психоанализа и политики сегодняшнего дня Тупинамба берет эпизод 2017 года. Тогда Всемирная ассоциация психоанализа, созданная и возглавляемая Жаком-Аленом Миллером, перед выборами президента Франции выступила одновременно против правой кандидатки Мари Ле Пен и в поддержку центристского кандидата Эмманюэля Макрона. Однако, как пишет Тупинамба, недостаточно было критиковать Ле Пен — необходимо было еще и не поддерживать левоцентриста Жан-Люка Меланшона.

Левые политики, как и теоретики, работающие на стыке марксизма и психоанализа, были охарактеризованы Миллером как потенциально подрывающие основы правового государства и потому опасные для психоанализа как структуры, нуждающейся в верховенстве права и потому отвергающей революционный «фантазм».

📃Несмотря на всю уникальность аналитической клинической практики и обширные последствия, которые влечет существование психоанализа для других областей мысли, один из важнейших выводов из сегодняшнего кризиса лакановских институций — необходимость посмотреть на психоанализ в новом свете. Нужно увидеть, что психоанализ не политичен сам по себе.

📃Вместе с тем нужно признать, что с политической точки зрения психоанализ подвержен всем известным идеологическим, геополитическим и экономическим ограничениям, организующим современный социальный мир. В этом случае мы не сможем больше выводить из психоаналитической теории основание ее политических позиций и окажемся более расположены к тому, чтобы согласиться с автономией политического мышления.

📃И тогда придет время отвечать внутри психоанализа на те же вызовы, что постоянно встают перед нами при определении личных и институциональных позиций в социополитическом мире. Именно в результате разрыва непосредственной связи психоанализа и остальных областей проявляется то, что мы зовем желанием психоанализа — желанием принять участие в историческом процессе включения психоанализа в мир.

📃Оно отделено от идущего со стороны Сверх-Я обязательства структурно вписать весь мир в психоанализ. Отсюда следует основополагающая ставка нашего проекта на то, что, выстраивая рамки нового подхода к лакановскому психоанализу, мы не отвергаем политику, но скорее пытаемся позволить политике предстать самой по себе.

📃Как мы увидим, именно признание независимости политики от психоанализа позволяет политике принести конкретную пользу в разрешении сегодняшних психоаналитических затруднений — ведь сегодня мы, психоаналитики, сталкиваемся именно с политическими вызовами. С другой стороны, это же признание позволяет психоанализу проявиться по-новому — не обманчиво безграничным, но исторически открытым для внутренних трансформаций и обновлений. <...>

📃Поскольку лакановской парадигме вполне соответствует фантазм, что только психоанализ способен работать с конститутивным измерением нашей неудовлетворенности, — в силу чего, к слову, даже аналитический метод не становится общей почвой психоанализа и политического мышления, — лишь психоанализ способен указать современной политике верное направление.

📃Осознание этого фантазма помогает прояснить, что именно симптоматично в часто приводимом психоанализом объяснении необходимости держаться подальше от политик эмансипации и коллективных организаций. С одной стороны, аргумент состоит в том, что «клиническая работа уже политична», — и в этом видно признание важности политических и социальных трансформаций. Но следом говорится, что всех остальных форм политической работы следует избегать, — ведь сама политика лишь пытается подшить, преодолеть или гармонизировать нашу основополагающую неудовлетворенность.

Цитируем по изданию:
Габриэл Тупинамба. Желание психоанализа. Опыты лакановского мышления. [Перевод с англ. языка П. С. Одинцова, О. С. Гуляевой, В. А. Ростилова]. М.: РИПОЛ классик, 2024.

Знаем не понаслышке, как сложно бывать признать, что нужна поддержка. Как это объясняет нейробиология и психология, и что мы можем сделать, чтобы нормализовать просьбы о помощи в наших сообществах.

Почему нам сложно просить о помощи и делегировать задачи, с которыми мы не справляемся? И как это можно изменить.
«Мне нужна помощь» — сказать и признать это бывает невероятно сложно. Многим даже в кризисных ситуациях, особенно в активистской среде. За этим может стоять множество причин, и, как правило, они связаны с неосознаваемыми установками и поведенческими привычками.

Что мешает нам просить о помощи?
— Страх показаться слабыми или неспособными.
— Индивидуалистские установки в окружающей культуре и рабочей среде — в прошлом или настоящем.
— Стыд, чувство вины, страх быть отвергнутым: а вдруг услышим «нет» и почувствуем себя ненужными.
— Желание соответствовать ожиданиям.
— Прошлый опыт: если когда-то наши просьбы игнорировали или высмеивали, доверять другим становится гораздо сложнее.
- Убеждение, что другим не до нас, что они слишком заняты.
— Стремление к контролю. Иногда кажется, что только мы сами можем сделать всё правильно.

Что говорит нейробиология
Когда мы сталкиваемся с необходимостью проявить уязвимость, в мозге активируются области, связанные со страхом и эмоциональной регуляцией — в особенности миндалина (амигдала), ответственная за выявление потенциальных угроз. Некоторым людям достаточно просто представить себе ситуацию, в которой нужно попросить о помощи, — и запускается стрессовая реакция: тревожность, избегающее поведение или эмоциональное «отключение». Этот процесс происходит непроизвольно и уходит корнями в эволюционные механизмы выживания.

Мозг нередко воспринимает просьбу о помощи как потенциальную угрозу — даже если в реальности она безопасна.

Что помогает изменить паттерны?

Социальная поддержка играет ключевую роль в эмоциональной регуляции и когнитивном благополучии. Обзор, опубликованный в журнале Health Psychology в 2006 году, показывает, что прочные социальные связи смягчают стрессовые реакции и помогают регуляции психики.

Одним из самых действенных инструментов является когнитивная переоценка — изменение способа, которым мы интерпретируем происходящее. Вместо того чтобы воспринимать обращение за помощью как слабость, его можно переосмыслить как:

— Свой вклад в коллективную культуру взаимоподдержки и взаимозависимости.
— Признак эмоционального интеллекта и саморефлексии.
— Возможность укрепить доверие и усилить связи с колле:жанками.
— Смелый поступок, который укрепляет стойкость — вашу и группы.
— Сигнал и пример колле:жанкам, сообщающий: «так можно».

Исследования показывают, что мы склонны недооценивать вероятность того, что кто-то ответит «да» на просьбу о помощи. Большинство людей чувствуют себя хорошо, когда делают что-то полезное для других, и предпочитают считать себя щедрыми и готовыми помочь, когда это возможно. Создание среды, в которой комфортно просить о помощи, помогает и другим, и вам самим чувствовать себя увереннее и безопаснее.

Вы можете обсудить в команде, какие механизмы могут упростить запрос поддержки и делегирование задачи. Это могут быть короткие чек-ины в режиме созвона или сообщений, когда кажд:ая делится тем, насколько комфортно :ей с текущей нагрузкой. Или практика «свопов» или «ярмарок» задач: когда можно поделиться или обменяться задачами, до которых никак не доходят руки, и передать их тем колле:жанкам, для кого они не представляют сложности. Вербальные аффирмации тоже способны творить чудеса — введите в привычку благодарить друг друга за обращение за помощью.

«Тихая комната» — проект, который построен на приглашении просить помощи, когда она вам необходима. По этой ссылке вы можете найти анкету на получение нескольких сессий психологической поддержки — бесплатно.

А если вы хотите поддержать наших терапевт:ок-волонтер:ок, у нас открыт бессрочный сбор на оплату их работы — он покрывает бесплатные сессии для обратившихся. Ссылка.

​​Труд заботы, взаимозависимость и доступность:
несколько понятий Движения за инва-справедливость (Disability Justice movement)

🔹Движение за права людей с инвалидностью боролось за гражданские права и возможности полного участия в жизни общества. Движение началось в 1960-х годах в США и Западной Европе.
Однако движение за права людей с инвалидностью не рассматривало, как такие аспекты как пересечение расы, пола, класса и сексуальности, играют роль в угнетении людей с инвалидностью. Это привело к появлению Движения за инва-справедливость.

🔹Инва-справедливость (Disability Justice) — это термин, введенный в 2005 году группой Sins Invalid, коллективом небелых женщин и квир-персон с инвалидностью, включая Патти Берн, Мию Мингус, покойную Стейси Милберн и других. Концепция инва-справедливости настаивает на том, что мы должны учитывать опыт людей с инвалидностью, находящихся в условиях множественной маргинализации, таких как:
• Небелые люди • Мигрант:ки • ЛГБТКИА+ люди • Бездомные • Заключенные • Люди, чьи исконные земли были украдены/представитель:ницы коренных народов

🔹В движении за инва-справедливость внимание уделяется тому, как различные системы угнетения взаимодействуют и усиливают друг друга. Благодаря этому более широкому охвату, движение предлагает способы создания устойчивых изменений для людей с инвалидностью, находящихся в условиях множественной маргинализации.

🔹Одна из участни:ц коллектива Sins Invalid Леа Лакшми Пипжна-Самарасинья напоминает нам, что кажд:ая нуждается в заботе и заслуживает её — независимо от того, насколько мы «симпатичны» или насколько широки наши связи. Кажд:ая достойна обеспечения доступности (accessibility) к полноте жизни, включая возможность выходить из дома и свободно перемещаться, учиться, заниматься искусством, общаться, участвовать в политических движениях и протестовать против систем угнетения теми способами, которые ей подходят. Доступность — это задача сообществ, базовое условие жизни и результат труда заботы.

🔹Движение за инва-справедливость указывает на нашу взаимозависимость, или междузависимость (interdependence) и утверждает, что независимость — это миф. Мия Мингус пишет об этом так:

«Я не стремлюсь к независимости, как это часто делают сторонники движения за права людей с инвалидностью. Я не борюсь за независимость. Я стремлюсь к сообществу и движениям, которые коллективно взаимозависимы.
 
Как человек с инвалидностью, я завишу от других людей, чтобы выжить в этом эйблистском обществе. Физическая инвалидность и потребности в обеспечении мобильности означают, что мне часто нужна помощь, чтобы носить вещи, вести инвалидную коляску, парковать машину или находить опору при ходьбе.

Это означает, что моя доступность во многом зависит от человека, с которым я нахожусь, и от отношений, которые у меня с ним сложились. Поскольку доступность в основном обеспечивается через отношения, многим людям с инвалидностью приходится учиться искусству поддержания отношений, чтобы сохранить свой уровень доступности. Это изнурительная задача, которую нам пришлось освоить безупречно, во многом так же, как нам всем пришлось освоить навыки выживания в условиях белого превосходства, гетеросексизма, семейных отношений, экономической эксплуатации, насилия и травм.

Взаимозависимость — это одновременно «ты и я» и «мы». Это солидарность в лучшем смысле этого слова. Это подлинное совместное движение в угнетающем мире — к освобождению — и отказ позволить личному стать козлом отпущения за политическое. Это понимание того, что одна организация, один студент или группа сообщества — это еще не движение. Это работа в коалиции и сотрудничестве».

​​По следам семинара об арт-терапии
Метод Ферьель Атек: арт-терапия как способ раз-отчуждения

✨Живописное пространство как место заботы, мифа и трансформации

Живописное пространство для меня никогда не является простым фоном: это живое место, вибрирующее время, визуальный ритуал, где пересекаются память, миф, тело и забота.
В моих произведениях амазигские и гибридные мифы, женские фигуры (хранительницы, души предков), мотивы (татуировки, вазы, книги, растения, животные, колонны, шашечницы) не просто иллюстрируются: они обитают, воплощаются в пластических жестах. Символ — не орнамент: это активный агент трансформации, место встречи бессознательного и видимого.

Во время моей работы в психиатрии я сопровождала пациента, страдающего посттравматическим стрессом и психозом, бывшего солдата, участвовавшего в нескольких вооружённых конфликтах (Косово, Центральная Африка и т.д.). Крайне изолированный, он жил в состоянии апатии и отстранённости, сильно медикаментизированный, чтобы сдерживать приступы насилия. Его речь характеризовалась механическим повторением фраз, как эхо без субъекта.

Хотя он не социализировался в отделении, он регулярно приходил в мастерскую арт-терапии, интегрированную в группу с различными патологиями. Я заметила в его работах постоянную черту: во время упражнения на автопортрет он мог провести контур, но оставался неспособным заполнить внутреннюю часть, оставляя пустым пространство, предназначенное для отражения его внутренней жизни. Эта пластическая невозможность прямо отсылала к проблеме пациента: его чувству фрагментированного, ненаселённого, диссоциированного тела.

Однажды, когда я разворачивала крупный формат десять на два метра, готовясь к сеансу, он проявил неожиданную инициативу — захотел лечь на холст. Тогда я попросила другую пациентку обвести контур его тела. Сцена напоминала силуэт места преступления: отпечаток отсутствующего тела, застывшего в травматическом событии. Но этот жест тут же трансформировался: пациент попросил других участников заполнить внутреннюю часть этого отпечатка, тогда как сам он взял на себя укрепление контура. То, что было невозможно ему в одиночку — инвестировать внутреннее пространство — стало возможным благодаря группе, которая стала со-терапевтом, символически вернув ему плотность и полноту. В этом эпизоде заметна фундаментальная роль «живописного пространства» как переходного места, где прорабатывается символизация травматического тела.

Клинические эффекты были поразительными: немедленно его телесность смягчилась, он испытал ощутимое облегчение и начал говорить о прошлом, начав движение субъективации. Он снова стал субъектом, его когнитивные способности заметно улучшились. В последующие недели эволюция подтвердилась: его пластические произведения радикально преобразились. Если до этого он оставлял поверхности пустыми, то теперь начал заполнять холст цветными плоскостями, отмечая движение внутренней пересборки. Этот прорыв в пластическом плане сопровождался наблюдаемым клиническим улучшением: дозу принимаемых медикаментов удалось значительно снизить, а его отношения с сожителями по отделению стали более мирными.

Этот опыт иллюстрирует, насколько арт-терапия и, более конкретно, живописное пространство могут действовать как вектор трансформации и преодоления отчуждающего психического состояния.

Телесный отпечаток, одновременно след и метафора, позволил осуществиться переходу от застывшей смерти (силуэт места преступления) к живому переприсвоению (внутренний мир, обитаемый коллективно, затем индивидуально).

Это событие стало основополагающим в моей практике, поскольку оно вдохновило последующее создание техники, который я назвала «отпечаток шёлка» (l'empreinte de soie), развёрнутой затем с детьми и людьми в ситуации изгнания. Оно также подтвердило клиническое, символическое и политическое измерение искусства: открывая пространство изобретения, оно позволяет не только дарить заботу, но и вписывать субъекта в историю и неотчужденное тело.

​​По следам семинара об арт-терапии
Метод Ферьель Атек: арт-терапия как способ раз-отчуждения

Моя художественная практика разворачивается в пространстве пересечения — между интимным и коллективным, жестом и словом, видимым и невидимым. Я выработала подход, в котором искусство не отделено ни от заботы, ни от политики. Я мыслю его как пространство общее, живое, подвижное.
Там, где западное мышление стремится разделять и фиксировать, я, напротив, ищу трансверсальное прочтение, оставляющее зрителю возможность перемещаться, чувствовать и пересобирать собственную интерпретацию.

✨ Гибридность и наследие: амазигские корни, сюрреализм и деколониальность

Мой художественный путь вписывается в двойную генеалогию — я одновременно наследую западному сюрреализму и глубоко укоренена в амазигской культуре. Эта культурная гибридность даёт мне децентрированный взгляд, точку равновесия между различными традициями, знаниями и воображаемыми. Сюрреализм подтверждает желание принимать интуицию, спонтанное творчество, сны и символы как живые силы, способные обходить застывшие рациональные логики. Параллельно амазигская культура, с её богатой устностью, ритуальными жестами и обращением к предкам, питает мой пластический язык.

Моя практика пронизана темами изгнания, памяти, передачи и восстановления. Эти темы резонируют с сюрреалистическим идеалом освобождения через воображаемое. Однако я подхожу к ним с ситуированной перспективы, отмеченной моей личной историей, моей связью с диаспорой, фрагментированным языком, перемещённым телом.

Повествования о миграции, размывающиеся родные языки, забытые мифы становятся материалами, которые я реактивирую в своих произведениях или в рамках своих мастерских. В некоторых партисипативных проектах я предлагаю, например, участникам создать чувствительную карту своей Одиссеи/личных мифов, смешивая коллаж, рисунок и спонтанное письмо. Это активирует символическую и поэтическую память изгнания.

✨ От автоматизма к трансформации: к этике заботы

Мои поиски перекликаются также с подходами экофеминизма, деколониальной борьбы и практиками коллективной заботы. В этом смысле я включаю сюрреализм в диалог с другими формами знаний: устными, вернакулярными, интуитивными, приниженными.

Я обучалась профессии арт-терапевта с 2019 по 2022 год в Берлине. Я решила взять на себя двойную роль художницы и арт-терапевта, признавая прежде всего, что речь идёт о двух различных профессиях. Арт-терапия — это не мастерская передачи и не художественная интервенция: она отвечает задачам труда заботы и сопровождения. Моя художественная практика вписывается в другое поле, с другими задачами. Тем не менее я их не противопоставляю.

По возвращении во Францию меня поразило, что между этими средами сохраняется недоверие, порой даже подозрительность: художни:цы опасаются инструментализации искусства заботой, а помогающие специалист:ки опасаются путаницы между художественным выражением и терапевтическим подходом. Со своей стороны, я не стремлюсь стирать эти различия, а рассматриваю их как взаимодополняющие, как две стороны одного и того же поля исследования.

✨ Скульптуры отношений: к социальной пластике трансформации

После работы в психиатрическом отделении в качестве арт-терапевта и координатора социокультурной деятельности в клинике La Lauranne в течение полутора лет, я поселилась в резиденции в GR1, гибридном месте: одновременно дневном приюте для молодёжи в ситуации изгнания и художественной резиденции.

Мы создаем сообщество вместе, в равноценном обмене. Мастерские становятся ресурсными местами как для молодёжи, так и для социальных работников и вовлечённых художников. Художественный акт приобретает реляционное и восстановительное измерение. Речь идёт не столько о создании завершённых произведений, сколько о создании переходных пространств, где каждый может развернуть своё воображаемое, переизобрести повествование о себе и обрести опыт чувствитенного суверенитета. Эти мастерские — площадки коллективного экспериментирования, где память, миф и субъективность становятся материалами трансформации.

​​Отрывки из книги Яна Плампера «История эмоций»
Из главы «История истории эмоций»
Люсьен Февр и история эмоций

(Продолжение. Начало в предыдущем посте)

📃Нет сомнения, что в принципе, в долгосрочной перспективе, неосознанно Февр находился под влиянием работ французских этнологов и психологов 1920–1930‐х годов, в частности «Первобытного мышления» (1922) Люсьена Леви-Брюля, «Введения в коллективную психологию» (1928) Шарля Блонделя и статьи об эмоциях Анри Валлона в издававшейся под редакцией Февра «Французской энциклопедии» (1938).

📃Но много говорит в пользу того, что сделать доклад и написать статью Февра побудило в первую очередь распространение фашизма в Европе.

📃Во-первых, его концепция чувств глубоко интерсубъективна, в ней эмоции одних людей провоцируют эмоций у других и взаимно обуславливаются – или, как сказано у Февра, «эмоции заразительны». Отголоски идей теоретика толпы Гюстава Лебона, тогда еще влиятельного, здесь явно тоже слышны, но все же за этими цитатами нетрудно разглядеть экстатически-восторженные лица масс на партийных съездах в рейхе по ту сторону Рейна.

📃Во-вторых, Февр увидел, что большой исторический нарратив, повествующий о линейном процессе «более или менее постепенного подавления эмоций активностью интеллекта», оказался поколеблен «самой актуальной из историй» – «историей первобытных чувств, проявляющихся сейчас, в данном месте, или искусственно пробуждаемых».

📃С этим откатом от ratio к emotio было связано горькое осознание того, что «в каждом из нас» таится запас «эмоциональной энергии, вечно готовой взять верх над энергией интеллектуальной, и, завладев этим запасом, внезапным рывком повернуть вспять эволюцию, которой мы так гордились,– эволюцию от эмоции к мысли, от языка эмоционального к языку артикулированному».

📃В-третьих, те чувства, которые предлагал изучать Февр, – преимущественно отрицательные: он говорил об «истории ненависти и страха, истории жестокости» и с тревогой предполагал, что они грозят «не сегодня-завтра окончательно превратить наш мир в подобие смрадной бойни». Таким образом, одним из поводов, побудивших Февра обратиться к истории чувств, были угроза со стороны европейского фашизма и способность национал-социализма к эмоциональному совращению людей. Если рассматривать дело так, то получается, что у истоков истории эмоций стоял не один, а по крайней мере три человека: Люсьен Февр, Бенито Муссолини и Адольф Гитлер.

Отрывки из книги Яна Плампера «История эмоций»
Из главы «История истории эмоций»
Люсьен Февр и история эмоций

📃История эмоций началась с одного человека: это был Люсьен Февр (1878–1956). По крайней мере, так обычно утверждали те, кто пытался историзировать историю эмоций. Февр вместе с Марком Блоком основал в 1929 году журнал Annales d’histoire économique et sociale, вокруг которого сложилась одна из важнейших школ в исторической науке ХХ века.

📃Историки Школы «Анналов» перенесли историю из сферы высокой политики, королей и дипломатии вниз, в мир маленьких людей, крестьян и ремесленников. Они как бы заземлили историю, занявшись изучением окружающей среды, демографии, экономики, общества и ментальных установок. Неудивительно, что именно представитель «анналистов» одним из первых занялся чувствами.

📃Люсьен Февр, который сделал себе имя работами о Мартине Лютере и об истории Рейна, в июне 1938 года принял участие в организованной Анри Берром конференции, темой которой была «Чувствительность в человеке и в природе». Рукопись своего доклада Февр опубликовал в 1941 году под заглавием «Чувствительность и история: подходы к эмоциональной жизни прежних эпох» в виде статьи в «Анналах».

📃В статье он обратился к своим коллегам с призывом поставить эмоции в центр исторического исследования и преодолеть застенчивую отстраненность от психологии при изучении чувств в прошлом. Как он себе это представлял? Февр писал:

«Я говорил о Смерти. Возьмите же IX том “Литературной истории религиозного чувства во Франции” Анри Бремона – он называется “Христианская жизнь при старом режиме” (1932). Откройте его на главе “Искусство умирать”. И трех столетий не прошло, а какая пропасть пролегла между нравами и чувствами людей той эпохи и нашими собственными!»

*Здесь и далее цитируется по изданию: Чувствительность и история // Февр Л. Бои за историю. М.: Наука, 1991.

📃Отправной точкой для всей истории эмоций Февр считал осознание этой пропасти между «тогда» и «сейчас» и обретение языка, который позволил бы эту пропасть измерить. Статья «Чувствительность и история» – это прежде всего призыв изучать историю эмоций невзирая на все возражения критиков.

📃Всем, кто говорил, что такая история не имеет права на существование, Февр отвечал, что они свою историю все равно пишут с учетом эмоций, только делают это неосознанно и анахронистически, навязывая прошлым эпохам современные представления о чувствах и не задумываясь о том, что концепции эмоций могли за прошедшие века измениться. <...>

📃Февр спрашивал: «Не следует ли считать задачу историка выполненной, если он просто-напросто скажет нам: “Наполеоном овладел приступ ярости” или: “Наполеон испытал чувство живейшего удовольствия”?». Конечно же нет, потому что этим еще вовсе не объяснено, что значило слово «ярость» в эпоху Наполеона и как выглядел прилюдный взрыв ярости.

📃Переходя к конкретным шагам, Февр говорил о необходимости анализировать письменные и изобразительные репрезентации чувств в продольном хронологическом разрезе. Для этого требовалось то, что мы сегодня называем «историей понятий», то есть описание эволюции значений слов, обозначающих эмоции, на протяжении десятилетий и столетий.

📃Февр первым очертил контуры тех областей исследования, разработка которых впоследствии составила значительную долю истории эмоций. Весьма актуально и то, что Февр обратил внимание на трудность разграничения чувств и подчеркнул их амбивалентность и многослойность: он считал, что часто возникают несколько эмоций в одно и то же время, иногда даже диаметрально противоположные чувства соседствуют в одном индивидууме.

📃На карту, подчеркивал Февр, поставлено многое. «Подумать только – у нас нет истории Любви! Нет истории Смерти», а это фатально, потому что «до тех пор, пока они не осуществлены, не приходится говорить и о подлинной истории вообще». Но откуда взялась эта настоятельная необходимость, и почему история эмоций казалась Февру настолько важной?

Продолжение в следующем посте

мир без тюрем: три встречи про аболиционизм 

we don't act like cops
 — так звучит название коллектива, в коллабе с которым мы проводим серию встреч в этот раз. по словам участн·иц, 

название нашего коллектива переводится как «мы не поступаем друг с другом как менты». то есть отказываемся от логики контроля и принуждения, насилия и власти одного над другим.

мы считаем, что гуманных тюрем не бывает, а пенитенциарная система — это продолжение государственного насилия. 
мы критикуем институт полиции и тюрьмы, ищем альтернативы.

считаем, что ни один заключённый не заслуживает дегуманизации.

путь к миру без карательных систем долог, но он точно того стоит.

~ звучит слишком радикально? страшно? неприемлимо? приходите делиться тревогами, задавать сложные вопросы и вместе искать способы строить общество, где никто ни для кого не будет ментом ~

| 7, 19 августа + 2 сентября, 19:00 по спб, онлайн

| регистрация — @wallswillfallbot

/ аболиционист·ки разрушают стены
inst | связаться с нами | гайд

Рекомендуем!

​​По итогам семинара об арт-терапии. Метод Саломеи Бауэр: «Арт-терапия как профилактика для психики»

Мой метод строится на пересечении юнгианской психологии, работы с архетипами и моих собственных многолетних изысканий в области шаманизма и спиритуальных практик — всё это я интегрирую в современный подход к работе с людьми.

В центре моего внимания — состояние «здесь и сейчас». Тревога и волнение живут в психике человека, а психика дышит — её можно сравнить с кожей. Чтобы снять напряжение, мы вместе входим в медитацию: с помощью голоса, образов и наводящих вопросов я веду человека вглубь, к его индивидуальному запросу.

Не каждая сессия становится глубокой и личной — многие травмы зашиты слишком глубоко в теле, и человек не всегда готов увидеть, что стоит за тревогой или подавленностью. Я не оказываю медицинскую помощь — этим должны заниматься профессионалы. Но моя работа помогает качественно улучшить текущее состояние и нащупать путь к разрешению внутреннего дискомфорта.

В групповой практике мы настраиваемся на единый запрос — предложенный заранее или найденный в процессе сонастройки. Мне не обязательно знать личную причину каждого участника: через ответы на вопросы в ходе сессии человек сам находит корень своей проблемы.

После проработки запроса в подсознании мы переходим к творческой части. Любая работа руками, голосом, зрением — любая практика, задействующая органы чувств, — раскрепощает и высвобождает внутреннего ребёнка. Это, как правило, самая уязвимая фигура психики: современный мир диктует правила взрослой жизни, к которым нет инструкции, и когда эти правила входят в резонанс с потребностями внутреннего ребёнка, возникает дисбаланс.

Творческие практики помогают перенести фокус внимания на созидательную часть — любой созидательный процесс облагораживает, раскрепощает и даёт возможность внутреннему голосу быть услышанным. В финале сессии человек создаёт для себя артефакт — он становится ориентиром, обладающим определённой силой, помогающей заякориться и направить внимание в проблемную зону не хирургически, а ювелирно.

Ко мне приходят с очень разными запросами. Иногда человека просто привлекает язык моего творчества и повествования — тогда важнее становится энергетическая настройка. Даже если человек не готов идти в глубину, такие сессии дают приятный расслабляющий терапевтический эффект.

Моя работа ни в коем случае не альтернатива психотерапии или работе с психологом — это дополнительный метод, в котором иррациональное обретает форму, снимая груз с перегруженного сознания и уставшего тела. Погружение в творчество даёт мощный созидательный заряд энергии, помогающий решить насущные проблемы.

Я создаю пространство паузы — пространство воздуха, атмосферу, в которой человек может посмотреть на себя открыто и с большим принятием. Одна из главных проблем современного общества — не только внешняя критика, давление и цензура, но разрушительная внутренняя критика, формировавшаяся годами и поколениями. Курс арт-терапии не переформатирует личность полностью, но способен задать направление — к большей осознанности и стремлению к полноценной жизни.

Новый вопрос в нашей анонимной рубрике ✉️

Можно ли построить достаточно устойчивое и сильное комьюнити, когда строишь что-то из своих травматичных запросов (синдрома спасателя, необходимости ощущать какой-то контроль и т. п.)?

В своих размышлениях Дина предлагает сделать зум-аут и посмотреть на вопрос шире: что на самом деле стоит за этими запросами? Какие потребности они подсвечивают — ваши и тех, кто рядом? И что происходит, когда мы начинаем замечать их?

Ответ Дины — в голосовом сообщении ниже. Если вам сейчас не столько нужен совет, сколько пространство для размышления, присылайте свой вопрос через анонимную форму. Возможно, Дина выберет его для одного из следующих выпусков.

​​Отрывки из книги
Франца Фанона «Черная кожа, белые маски» (продолжение)

Я полагал, что мне удалось построить физиологическое Я, сбалансировав пространство и определив в нем место для эмоций, — и тут от меня начали требовать большего.
«Смотрите, черный!» — прогуливаясь, я услышал эти слова, которые, точно хлыстом, ударили меня и стали поводом для размышлений. Я натянуто улыбнулся.

«Смотрите, черный!» — все это происходило на самом деле. Я был удивлен.
«Смотрите, черный!» — круг смыкался. Я не скрывал своего изумления.
«Мама, смотри, негр! Мне страшно!» Страшно! Страшно! Теперь меня начали бояться. Я было попытался изобразить хохот, но уже безуспешно.

Я больше не мог выдавить из себя улыбку, поскольку хорошо знал о существовании множества легенд, баек, историй и, прежде всего, историчности, о которой мне «рассказал» Ясперс. Подвергаясь атакам со всех сторон, моя телесная структура распалась, и ей на смену пришла иная, расово-эпидермическая структура.

Садясь в поезд, я был вынужден осознавать себя уже не в третьем лице, но в трех лицах. Потому что мне уступали не одно, а два, а иногда и все три места. Я перестал удивляться. Я уже совсем перестал замечать, что мир лихорадит. Я существовал в трех лицах — я занимал пространство. Я направлялся к Другому… к ускользающему, враждебному, но не зловещему, отсутствующему, исчезающему Другому. Как же тошнит…

Я несу полную ответственность одновременно за свое тело, за свою расу и за своих предков. Я рассмотрел сам себя как объект, я постиг свою чернокожесть, свои этнические свойства — меня победили тамтамы, каннибализм, умственная отсталость, фетишизм, расовые недостатки, работорговля — и в первую очередь «Я харош ниггер»[1].

Растерявшись, оказавшись неспособным сосуществовать вовне с Другим — с Белым, который безжалостно связал меня по рукам и ногам, я отстранился как можно дальше от собственного бытия, чтобы самостоятельно сделать себя объектом. Что значило для меня все вышеперечисленное, если не разрыв, урезание, кровопускание, в результате которого все мое тело покрылось брызгами черной крови?

Ведь я не хотел ничего пересматривать, не хотел этой тематизации, этого излишнего внимания. Все, чего я хотел, — это быть человеком среди людей. Молодой и открытый ко всему, я хотел прийти в мир — в наш мир — и изменить его к лучшему вместе с Другими.

При этом я категорически отрицал тетанизацию эмоций. Я хотел быть человеком — и только человеком. Я принял мнение тех, кто идентифицировал меня с моими предками — проданными в рабство, линчеванными. На интеллектуальном уровне я понимал, что в общем смысле речь идет о внутреннем родстве: я был внуком рабов в той же мере, в какой президент Лебрен[2] был внуком зависимых крестьян, исправно плативших оброк помещику. И мои основные тревоги довольно быстро исчезли.

В Америке по отношению к чернокожим проводится политика сегрегации. На Юге негров избивают хлыстами на улицах, а черные забастовки подавляют пулеметами. В Западной Африке негра считают животным. И в то же время сидящий передо мной однокурсник-алжирец заявляет: «До тех пор, пока араба не воспринимают как “такого же человека, как мы”, ни одно решение не будет жизнеспособным».

«Слушайте, дружище, расовые предрассудки — это не про меня… Конечно, заходите, месье, у нас тут нет никаких расовых предрассудков… Разумеется, чернокожий — такой же человек, как мы… Если он черный, то это еще не значит, что он глупее нас… У меня был сослуживец из Сенегала, вполне себе умный парень...»

И под какую классификацию я попадаю? Или, если угодно, в какие рамки меня запихнули?

1. В оригинале «Y a bon banania». — Прим. пер.
2. Альбер Франсуа Лебрен (1871–1950) — французский политик, 15-й президент Франции, последний в период Третьей республики.

Книга Франца Фанона «Черная кожа, белые маски» была опубликована в 1952 году. Это глубокое исследование психики чернокожих в белом мире, сыгравшая важную роль в разработке критической расовой теории. В своей книге Фанон приходит к мысли, что характер психических расстройств человека зависит от принадлежности к тому или иному общественному классу, а избавление от расстройств личности как таковых лежит через коренное изменение общественного строя.

Цитируем по изданию:
Фанон, Франц. Черная кожа, белые маски / [Пер. с франц.: Дмитрий Тимофеев]. Москва: Музей современного искусства «Гараж», 2022.

В оформлении поста использованы работы художни:ц Kelly Sinnapah Mary и BBird Ronald Cyrille.

​​Отрывки из книги Франца Фанона «Черная кожа, белые маски»

Из главы «Опыт бытия чернокожего»

Пока чернокожий находится среди своих собратьев, у него (кроме как в случаях мелких внутренних конфликтов) нет возможности ощутить собственное бытие через Другого. Безусловно, элемент «бытия-для-иного», о котором говорил Гегель, всегда имеет место, но в обществе, которое было колонизировано и приобщено к цивилизации, принципы онтологии не действуют. На мой взгляд, в исследованиях этому факту уделялось недостаточно внимания.

В картине мира (die Weltanschauung) колонизированных народов присутствует некая нечистота, изъян, который делает всякое онтологическое ее объяснение невозможным. Кто-то может возразить, что данный тезис применим к любому индивиду, но такой подход только уводит нас от основной проблемы.

Давайте все-таки признаем, что онтология пренебрегает вопросами существования и, следовательно, не позволяет нам понять бытие Чернокожего, ведь он вынужден существовать не только в качестве чернокожего — он вынужден существовать и в глазах Белого. Если вы возразите мне, что этот процесс имеет двусторонний характер, я отвечу: «Это не так». Чернокожий не обладает онтологическим сопротивлением перед лицом Белого.

Черные внезапно оказались заключены в двух системах координат, где им необходимо найти себе место. Их метафизика или, выражаясь менее претенциозно, традиции, обычаи и реалии, служившие им опорой, были упразднены, поскольку противоречили другой, доселе незнакомой черным, навязанной им, цивилизации.

Находясь среди своих собратьев, чернокожий двадцатого века не знает, в какой момент его чувство собственной неполноценности будет явлено через Другого… Разумеется, я не раз обсуждал проблему черных с друзьями и (несколько реже) с афроамериканцами. Все мы выражали недовольство текущим положением дел, рассуждали о необходимости всеобщего равенства. Помимо этого, на Антилах был очевиден небольшой, но ощутимый разрыв между бытием белого (békaille), мулата и чернокожего, и меня утешало, что интеллектуалы осознают эту дифференциацию. Так что ситуация не казалась мне критической. И вдруг...

И вдруг я встретился со взглядом белого человека. Я ощутил такую тяжесть, какую не мог себе даже представить. Реальность продемонстрировала несостоятельность моих представлений. В мире белых чернокожего поджидают трудности, связанные с развитием его телесной структуры. Осознание тела — деятельность в высшей степени отрицающая. Поскольку речь идет об осознании себя в третьем лице.

Тело окружено атмосферой определенной неопределенности. Я знаю, что, если мне захочется курить, мне нужно будет протянуть правую руку и взять пачку сигарет, лежащую на другом конце стола. Однако спички лежат в левом ящике стола, поэтому мне придется податься немного назад. Все эти движения я произвожу не по привычке, но исходя из внутреннего осознания.

Эту схему можно описать как постепенное построение Я как тела во временном и пространственном мире. Она не вменяется мне извне — речь идет скорее об окончательном, определяющем структурировании Я и мира — окончательном и определяющем потому, что оно устанавливает полноценные диалектические отношения между миром и моим телом.

Уже не первый год лаборатории пытаются произвести сыворотку, обеляющую кожу: со всей серьезностью они стерилизуют пробирки, проверяют данные и проводят исследования, призванные помочь несчастному чернокожему стать белым и таким образом сбросить с себя бремя телесного проклятия. Под схемой тела, которую я здесь набросал, также скрывается историческая расовая схема.

Включенные в нее элементы я получил не благодаря «остаточным ощущениям и впечатлениям в первую очередь тактильного, вестибулярного, кинестетического и визуального характера»[1], но благодаря Другому — благодаря Белому, создавшему меня из тысячи фрагментов, обрывков фактов, анекдотов, рассказов.

1. Lhermitte J. L’Image de notre corps. Paris: Éditions de la Nouvelle Revue critique, 1929, p. 17.

✨Рассказываем, как идёт сбор✨

С прошлого обновления вместе с вами мы собрали ещё 28 039 ₽. Благодаря вам помощь становится ближе для тех, кому она нужна. 140 604 ₽ — столько уже собрано вместе с вами в целом.

Это значит, что:

с прошлого обновления добавилось ещё примерно
— 10 психологических консультаций,
— 6 психиатрических консультаций,
— 1 полный цикл поддержки / семинар.

За этими цифрами — реальные люди, которые получают помощь вовремя.

Ещё одна хорошая новость: недавно мы стали гостями открытой записи подкаста «Жертвы капитализма» в Берлине. Во время записи участни:цы поддержали «Тихую комнату» донатами.
Вместе мы собрали 45,62 €.
Спасибо команде подкаста, площадке и всем, кто был с нами.

✨Сбор продолжается✨

Каждый вклад — даже небольшой —
делает эту помощь возможной.
Спасибо, что вы рядом.

В своей программной статье «На пути к психологии освобождения» (1986) Мартин-Баро выделил «три основных элемента для построения психологии освобождения латиноамериканских народов: новый горизонт, новую эпистемологию и новую практику»:

«1. Латиноамериканская психология должна перенести акцент с самой себя, перестать фокусироваться на своем научном и социальном статусе и определить себя как эффективное средство удовлетворения потребностей многочисленного большинства…, которое должно стать основным объектом её работы.

2. Цель служения потребности в освобождении… требует новой формы поиска знания: истина латиноамериканского народа заключается не в его угнетенном настоящем, а в его завтрашнем дне, полном свободы; истина многочисленного большинства не должна быть найдена, а должна быть создана. Новая перспектива должна исходить снизу, от многочисленного угнетенного большинства. Только с этой позиции теории и модели продемонстрируют свою обоснованность или недостатки, свою полезность или бесполезность, свою универсальность или провинциализм: только с этой позиции освоенные методы продемонстрируют свой потенциал для освобождения или порабощения.

3. Все человеческие знания обусловлены ограничениями, налагаемыми самой реальностью. Во многих отношениях реальность непроницаема, и только воздействуя на нее, преобразуя ее, человек может ее познать. То, что мы видим и как мы это видим обусловлено нашей точкой зрения, тем местом, из которого мы смотрим на историю; но это обусловлено также и самой реальностью.

Поэтому для приобретения новых психологических знаний недостаточно просто опираться на точку зрения людей; необходимо вовлечься в новую практику, в деятельность, преобразующую реальность, позволяя нам познать ее не только в том, чем она является, но и в том, чем она не является, чтобы таким образом мы могли попытаться изменить ее в сторону того, чем она должно быть».

​​Психология освобождения. Игнасио Мартин-Баро

Игнасио Мартин-Баро работал в Центральноамериканском университете имени Хосе Симеона Каньяса в Сан-Сальвадоре (Сальвадор), и именно условия нищеты, угнетения и гражданской войны в Центральной Америке сделали его деятельность столь необходимой.

Правительства подавляли оппозиционные группы, как правило, левые, жесткими методами, так же как и любые протестные движения. Массовые убийства коренных жителей Гватемалы или сальвадорских крестьян, постоянное «исчезновение» рабочих и специалистов, — вот лишь некоторые из проявлений этой волны репрессий со стороны центральноамериканских режимов.

В Сальвадоре, стране с населением менее 5 миллионов человек, число жертв политических репрессий всего за три года, с 1977 по 1980, достигло сорока тысяч человек. В 1980-м году началась гражданская война, продолжавшаяся более десятилетия, до 1992-го.

Мартин-Баро стремился поставить психологию на службу бедным и угнетенным большинствам американского континента. Это означало побуждение психологов отойти от внутренних проблем психологических исследований и от практики, ориентированной на состоятельное меньшинство, которое могло позволить себе частные услуги, и вместо этого сосредоточиться на таких проблемах, как перенаселенность городов, земельная реформа и насилие.

Эта практическая переориентация требовала решения второй задачи — переосмысления самой психологии с позиции маргинализированного большинства населения Латинской Америки и других стран «глобального Юга». Это подразумевало тщательный поиск полезных концепций и выводов в доминирующей североамериканской психологии, но всегда с критическим взглядом на их ограничения и идеологическое содержание.

Два учебника Мартина-Баро по социальной психологии из Центральной Америки — «Acción e Ideología» («Действие и идеология») и «Sistema, Grupo y Poder» («Система, группа и власть»), написанные в разгар гражданской войны в Сальвадоре, представляют собой выдающиеся работы по реконструкции, объединяющие ортодоксальную психологическую теорию с социологическим и политическим анализом.

Проект Мартина-Баро переосмыслял существующую психологию и, где это необходимо, исправлял и дополнял её:

«Это социальная психология из Центральной Америки, которая ставит перед собой цель распутать запутанные социальные интересы, стоящие за действиями и целями людей и групп в этих охваченных конфликтами обществах, и направлена на то, чтобы выявить идеологию, воплощающуюся в повседневных действиях. Она намеренно занимает критическую позицию, но без отказа от имеющихся накопленных знаний. Здесь предпринята попытка построить социальную психологию, которая, черпая лучшее из традиции, пытается дать ответ на насущные вопросы, возникающие из повседневного жизненного опыта народов Центральной Америки».

Новый вопрос в нашей анонимной рубрике ✉️

Можно ли помнить всё хорошее, что было в отношениях, и при этом не оправдывать причинённую боль? Сегодня Дина рассуждает, почему после абьюзивных отношений нет простых решений и как искать то, что будет бережным прежде всего к себе:

Возможно ли остаться в дружественных близких отношениях с человеком, с которым до этого были многолетние абьюзивные насильственные отношения (тот человек был абьюзером). И вроде бы отношения закончились, но можно ли остаться друзьями? Стоит ли судить человека только по плохому, хорошее и важное ведь тоже было.

Ответ Дины — в голосовом сообщении ниже. Иногда новый взгляд помогает заметить то, что раньше ускользало. Если вам интересно, как терапевт:ка может посмотреть на вашу ситуацию, отправьте её через анонимную форму. В этой рубрике мы не даём готовых ответов, а создаём пространство для размышления.