У. Дронке интерпретирует смерть Бальдра как жертву Одину, и тут действительно видна любопытная параллель между превращением прутика омелы в орудие убийства и эпизодом жертвенной смерти конунга Викара в "Саге о Гаутреке":
"Затем Старкад уколол конунга стеблем и сказал: «Теперь я отдаю тебя Одину». <...> Камышовый стебель стал копьём и пронзил конунга насквозь".
А вот, собственно, комментарий Дронке к 31-й строфе "Прорицания вёльвы":

Сама последовательность образов 31-й строфы наводит на мысль, что вёльва сперва видит окровавленное тело Бальдра, и только потом замечает омелу, ставшую орудием его убийства. В порядке фраз приоритет отдается трагической гибели божества и чувству потрясения, возникающему при виде его окровавленного тела: вёльва первым делом сообщает слушателям о факте трагедии, пока не упоминая о ее причинах. Но поэт видит свою задачу не в том, чтобы сделать из гибели Бальдра пустую сенсацию: шокирующий визуальный образ подчинен более важной теме. Описывая слушателям свое видение, вёльва одновременно признаёт неизбежность убийства, свершившегося по воле сокрытой и неотвратимой судьбы: «Я видела для Бальдра — / для окровавленной жертвы, / отпрыска Одина / — судьбу, предначертанную тайно (örlög fólgin)».
Но откровение вёльвы не исчерпывается гибелью Бальдра, и к концу строфы мы уже можем догадаться, что ей открылась и его дальнейшая судьба. Видение крови, пятнающей тело Бальдра, означает его смерть; видение омелы, погубившей его, предвещает его возвращение к жизни.
Несколькими точными эпитетами поэт рисует безмятежный образ высокого и стройного побега омелы: Stóð um vaxinn … miór ok miök fagr («Стоял полностью выросший … тонкий и прекрасный»). Вёльву поражает его зрелость (vaxinn): когда-то Фригг сочла омелу слишком юной и не взяла с нее клятву щадить Бальдра, но теперь эта омела становится «взрослой» и harmflaug, «несущей гибель» (32); она превращается в активное орудие убийства, которое Локи inn lævísi, «злокозненный» Локи, пускает в ход. Итак, красота и хрупкость этого растения оказываются обманчивыми: на деле оно смертоносно.
Однако за этими ложными признаками безобидности, обернувшимися трагедией, вёльва различает иное, великое обетование, ибо известная пословица гласит: miór er mikils vísir, «мал побег могучего древа» (см. лаусавису, приписываемую Оттару Черному, «Книга с Плоского острова», 243). Описание омелы как miór, «тонкого» побега, не просто реалистично, но и подкреплено традицией, в которой хрупкость и малый рост — залог великого будущего.